Fame Is a Gun

Винсент так и не смог уснуть. Он крутился, проворачивался, считал овец в голове, но спокойствие сновидений так и не настигло мужчину, в то время как креол давно умиротворенно сопел. Аластору было очень даже комфортно, спал себе спокойно, и его никто не трогал. Зато стоило тому во сне переместить голову или почесать руку, Уиттман сразу сбивался со счёта овец, и приходилось начинать всё заново. В общем, так и дотянул до поздней ночи. Винсент понял, что уснуть так у него не получится. Он встал и пошёл на кухню около двух часов. Раз сон не шёл, можно и пересохшее горло смочить. В кухонном шкафу у Лансфорда царил идеальный порядок. Десять абсолютно идентичных стаканов стояли дном вверх за стеклянной дверцей. Взяв один из них, брюнет направился к крану. Он провернул ручку, и квартиру заполнил шум воды. Телеведущий подставил стакан к крану и смотрел как завороженный на затекающую внутрь жидкость. Почему он здесь? Глупый вопрос, Винсент. Конечно же потому, что им с Аластором хорошо вместе. Лансфорд потрясающий, и телеведущий мог привести хоть тысячу доказательств. Он может говорить на абсолютно любые темы. У него острое чувство юмора, иногда даже злое, но когда он смеётся, брюнет чувствует, что мир существует именно ради этого звука. Пусть иногда и триггерит... До сих пор. Но это вообще неважно. Лансфорд сильный и храбрый, как минимум потому, что убивает людей и всё ещё не попался, хоть и не без помощи Уиттмана. Аластор... ну, нет, не заботливый. Зато красивый – эти очаровательные кудряшки, блестящая смуглая кожа, морщинки у глаз, когда он улыбается. Они... почти счастливы. Хоть ещё оба и не признались в этом, но точно любят друг друга. Это факт. Винсент чувствовал это в каждом атоме, в каждом действии и месте. Чувствовал это в груди – тёплый ком, который разливается по телу, когда Аластор смотрел на него. Чувствовал это в ладонях – когда касался его кожи, хотел прижаться и никогда не отпускать. Чувствовал это в пустоте, когда креола не было рядом. Уиттман скучал по нему все те года разлуки, мысленно считая дни, недели, месяцы. Но сейчас они... почти счастливы. У них было будущее. Вода уже переполнила стакан и начала выливаться в раковину. Брюнет не двигался, продолжал стоять и наблюдать. Но почему Винсент тогда начал об этом думать, если они так счастливы? Телеведущий держался за этот слой, как за пену на поверхности океана. Он был красивый, искрился на солнце и пах солью и свободой. Винсент мог бесконечно смотреть на него, убеждая себя, что это и есть вся глубина. Что под пеной только такая же прозрачная и чистая вода. Но он уже знал, что это не так. Потому что в ту же секунду из-под пены начал проступать второй слой. Аластор бывал невыносимым. Ладно, он буквально каждую секунду своей жизни был невыносим. Все время Лансфорд только и делал, что гадил Уиттману. Использовал в своих целях, что делает наверняка и сейчас, игрался, врал и приукрашивал. Это было невозможно игнорировать. Винсент принимал всё это, даже нашёл свой кайф в их вечной борьбе. Но для полноценного счастья эта конструкция слишком хлипкая. Брюнет не мог просто принять всё то, что Аластор для него сделал, откладывая эти мысли как можно дальше. Винсент всё время приуменьшал "заслуги" креола. Тот всё время твердил, что Винсент импульсивный, эмоциональный. А брюнет принимал это за правду. Слишком остро реагирует, слишком чувствительный. И это уж точно его проблемы, а не Лансфорда. Хотя, может, Аластор и прав. Ему и правда стоило бы поработать над своей выдержкой. И кто ещё невыносимый? Лансфорд же не обязан быть идеальным. Уиттман уж точно не имел права требовать чего-то подобного. Но разве отделять эмоциональную реакцию от когнитивной оценки – это нормально? Каждый раз, смотря на радиоведущего, Винсент вспоминал абсолютно все обиды. И каждый раз прятал свои эмоции в дальний угол сознания. Он понимал, что даже просто смотреть на Аластора, чувствовать его запах настолько больно, что мужчина разрывался на мелкие куски, но не позволял себе чувствовать боль. А эмоции, тем временем, заполняли всё больше и больше пространства в сознании, пропуская наружу то, чего Винсент не хотел бы видеть. Цена какой никакой стабильности – хроническое подавление себя. Винсент постоянно оценивал, что стоит его внимания, а что нет. Постоянно решал, на что имел право обидеться, а что должен проглотить, и в итоге проглатывал абсолютно всё. Брюнет становился цензором собственных чувств и постепенно разучивался доверять своим эмоциям, ведь они всегда чрезмерные. Где боль, а где просто мелочь, про которую можно забыть? В этом слое Винсент потерял право на свои границы. Потому что если всё мелочь, то ничего не важно. Если он не мог определить, что для него неприемлемо, то приемлемо всё. Постепенно норма сдвигается: то, что вчера казалось ужасным, сегодня забудется, и Уиттман тонул в этом всё сильнее. Он всегда это знал, но решился признать самому себе лишь сейчас. В квартире у того самого Аластора, в два часа ночи, всё ещё со стаканом в руках и включенным краном. Может, он только такого и заслуживал. Но человек может дойти в рай, только если сам того захочет. Хотел ли того Уиттман, или его место навсегда в котле рядом с Аластором? Теперь, после этого осознания, телеведущий чувствовал, как и этот слой начинает трескаться. Что уж там, Уиттман всё стерпит. Он стерпел уже столько, что мог бы написать энциклопедию терпения. Ведь, главное, что не один. Одиночество намного хуже. Винсент представил жизнь без креола. Если не будет Аластора, какой вообще смысл во всем, что он делал по сей день? Кто будет вечно подшучивать, преследовать, унижать, предавать? Кто будет давать эмоции? Уиттман бы попросту исчез без него. Его личность растворилась в Лансфорде ещё в Новом Орлеане, и теперь сама существовать не могла. Уиттман рос все те пять лет в карьере, и не только, чтобы доказать Аластору, что он не просто инструмент для одноразового использования, и стоит чего-то большего. Лансфорд его единственный шанс, и если брюнет его потеряет, останется ни с чем. Навсегда. Винсент всегда считал, что он не имеет устойчивого внутреннего ядра, а личность его собирается из внешних отражений. И Аластор стал его зеркалом, в своём роде. Если зеркало разбить, Уиттман не сможет увидеть себя. Рационально он понимал, что это неправда. Что Винсент очень даже умный, симпатичный, добрый... наверное, у него есть работа, хоть и нет друзей... Что он бы справился, и миллионы людей и так живут одни и счастливы. Но рациональность разбивалась о чувство, которое сильнее телеведущего. Чувство, что одиночество – это бездна, из которой нет возврата, да и смысла для него. Поэтому он терпел, сглатывал обиды, превращал боль в привычку, пусть и неосознанно до этого момента. Винсент научился отключать свои эмоции в моменты, когда Аластор причинял боль. Улыбался и жил дальше, грезя о хоть какой-то связи со своим мучителем, но даже до этого не в силах дотянуться. Всё это время Уиттман считал, что сдерживает чувства просто отвратительно. Но каждый раз чувствуя боль или гнев сразу притуплял их. Потому что если он дал бы им волю, все обиды, все слёзы, все утраты вырвались бы наружу. Телеведущий боялся, что не сможет контролировать этот поток, что он смоет его, и мужчина потонет в собственных чувствах. Уиттмана действительно зацепил Лансфорд. Он грезил о нормальном взаимодействии, адекватном общении, как тот чудесный месяц в Новом Орлеане. Чтобы Аластор добровольно и бескорыстно наслаждался его обществом. Но каждый раз, смотря на него, Уиттмана пробивало насквозь осознание, что это лишь глупые мечты. А пока Аластор с ним играется, почему бы не поддержать это? Чтобы хоть раз в жизни не чувствовать себя одиноким и ненужным. И это утягивало его всё глубже, на самое дно и последний слой собственных чувств. А кто Винсент такой? Он снял с себя взгляд креола, его оценку, присутствие, а под ними ничего нет. Абсолютно ничего. Он попробовал вспомнить себя до знакомства с шатеном. Но воспоминания расплывчатые, как старая фотография, которая выцвела на солнце. Он был Винсентом, который любил внимание. Винсентом, который каждый день рассказывал всей параллели в школе выдуманные истории. Винсентом, который мечтал стать великим журналистом. Винсентом, который был чьим-то сыном и другом. Но всё это было так давно. И всё это было неполноценным. Потому что настоящий он – это он-рядом-с-Аластором. Уиттман определён через него. Эмоции телеведущего зависят от его настроения, а его ценность измеряется любовью креола. Он смотрел на отражение в стакане и видел человека, который смотрел на него в ответ. Брюнет знал его имя, его возраст, его профессию. Но не знал, чего он хочет, что любит на самом деле, каков он, когда никто не смотрит. Потому что когда Уиттман был один, он не знал, что делать с этой свободой. Начинал паниковать, искать занятие, включать телевизор, работать круглые сутки, лишь бы не оставаться наедине с этой пустотой. И пустота эта пожирала всё, что Винсент пытался в неё поместить. Новые увлечения, новые знакомства, новые цели, все они проваливались в неё без следа. И эта пустота намного хуже и сотни предательств Аластора. В ней он слышал, как исчезает. Когда Лансфорд наиграется, и Уиттман вновь останется один, без него – кем он будет? Просто человек? Человек без определения? Это страшно. Винсент продолжал цепляться за Аластора, пусть и проклиная себя. Потому что он – единственный якорь, который не давал брюнету уплыть в пустоту. Он не мог быть один. И поэтому был готов принять любую цену за присутствие другого человека. Даже если этот человек высасывал жизнь. Всё это ложь, конечно. Но Винсент поверил в неё настолько, что она стала его правдой. Сейчас, глядя на стакан воды, он понимал, что именно здесь зарыт ключ. Пока Уиттман боялся пустоты, он мог терпеть насилие, неуважение, равнодушие. Пока Винсент не узнает, кто он, будет цепляться за того, кто даёт ему ложное ощущение формы. Но как найти себя, если потерялся так давно? Как заполнить пустоту, если не знаешь, что туда можно положить? Может быть, именно в пустоте можно построить всё заново, с чистого листа и без его голоса в голове, стандартов, ожиданий. Но для этого нужно шагнуть в неё. Прыгнуть в эту чёрную воду, из которой Винсент так боялся вынырнуть. И не утонуть. В общем, одно Уиттман понял точно – Аластор навёл у него в голове порядок, в котором только сам и мог ориентироваться. – Винсент, прекрати тратить воду. Что ты делаешь? – Уиттман отпрыгнул, роняя стакан из руки. Он посмотрел на креола по-новому. – Аластор... – Винсент задумался, попытаться ли разобраться во всём этом дерьме, что происходило между ними, или всё было потеряно с первого плана креола. Стоит ли спасать того, кто сам не желает быть спасённым? И протянет ли Аластор свою руку в ответ? – ... Аластор. Скажи честно, зачем я тебе? Шатен заспанно проморгался. Он стоял без очков, поэтому слегка жмурился, когда смотрел на гостя. Радиоведущий не рассмеялся, хоть Винсент думал, что тот сделает именно так. – В каком плане, Винсент? – креол поднял стакан, который выронил Уиттман, и отключил воду. Рука телеведущего потянулась к воротнику одежды и чуть почесала край шеи. Его движения будто стали бессмысленными и нелепыми, и он не знал, куда деть конечности. В итоге одну руку положил рядом с плитой, а вторую на свою талию. – Да ладно, я же прекрасно понимаю, что ты всё это, – брюнет обвёл рукой, лежащей на талии, пространство вокруг и их двоих, а затем вернул ладонь на место. – ... делаешь для... Не знаю, для чего. Скажи мне. Лансфорд раздраженно вскинул бровь, на что Уиттман задергался ещё сильнее. Ну можно хоть немного его пожалеть, и не смотреть так? – Не понимаю, о чём ты, – Аластор развернулся, собираясь обратно в комнату. Винсент остался на месте, нервно закусывая губу и смотря мужчине вслед. – Постой, – креол сразу развернулся, сонно смотря в разноцветные глаза. Уиттман собрал всю свою волю в кулак, чтобы вновь не провалиться в иллюзию счастья, и выдохнул слова на одном дыхании. – Я тебе не верю. Сделай хоть раз что-то искренне, без мотивов, и, тогда, я может даже позволю тебе врать мне в лицо, и буду во всё верить. Брови радиоведущего свелись к переносице. Винсент, пока не передумал, быстро выскользнул с кухни и направился к выходу. Сам подпустил, сам сблизил их, и сам же сбежал. Самостоятельный какой, у Лансфорда даже слов вслед не нашлось. Только пальцы прошлись по лицу, останавливаясь на закрытых глазах, и помассировали их. Правильно матушка говорила, надо было выбирать покладистую девушку. У Уиттмана, пока тот шёл уже до собственного дома, полностью горело лицо. Вроде много времени в социуме проводит, но с людьми так и не научился общаться.