Книга I. Змея в песочных часах.

Святочный вечер опустился на Хогвартс сизым маревом. И пока замок буквально содрогался от предпраздничного хаоса, а в спальнях Слизерина Паркинсон с истеричными нотками в голосе заставляла подруг в третий раз перешнуровывать ей корсет, Беллатрикс сидела в абсолютно пустом читальном зале. Перед ней лежал пожелтевший, пахнущий тленом фолиант «Хронологические аномалии и временные разрывы». Она с остервенением вела тонким пальцем по сухим строчкам, выискивая хоть какую-нибудь зацепку, которую можно было бы швырнуть в непроницаемое лицо Дамблдора, упрекнув старика в преступной медлительности. Директор откровенно тянул время, и Белла физически ощущала, как это время – глупое, чужое и совершенно ей не нужное – прорастает сквозь её плоть. Библиотечную тишину нарушил осторожный скрип подошв по паркету. Беллатрикс даже не соизволила поднять головы, лишь её палочка, скрытая в рукаве мантии, едва заметно скользнула в ладонь, готовая к молниеносному выпаду. — Беллатрикс. Я так и знал, что найду тебя здесь, подальше от... суеты, — Теодор Нотт остановился у края стола. Он выглядел подчёркнуто элегантно в своем парадном костюме, но в его позе сквозила неуверенность, которую он пытался скрыть за развязной полуулыбкой. Беллатрикс с шелестом перевернула страницу, по-прежнему не удостаивая его взглядом. — Нотт. Ты заблудился по дороге к зеркалу? Теодор тихо рассмеялся, присаживаясь на край соседнего стола, пытаясь казаться хозяином положения. — Я просто хотел выразить своё восхищение. Твой ход с Грейнджер... это поистине гениально. Весь факультет гудит только об этом. Публично выставить маглорожденную выскочку на посмешище, заставить её нарядиться и вывести в свет исключительно для того, чтобы подчеркнуть её ничтожность на твоем ослепительном фоне... Цинично. Тонко. Я искренне восхищён. Он подался ближе, и в его водянистых глазах мелькнуло нечто большее, чем банальное слизеринское одобрение – там читался откровенный интерес. — Знаешь, — вкрадчиво прошептал он, — такая... безжалостная решительность очень притягивает. После бала мы могли бы обсудить твою стратегию в более приватной обстановке. Беллатрикс резко закрыла книгу. Звук хлопка пергамента прозвучал в тишине зала как выстрел. Она подняла на него чёрные, лишённые даже намёка на кокетство глаза. — Ты думаешь, Теодор, что понял мои мотивы? — её голос был тихим, тягучим. — Боюсь, ты отчаянно пытаешься разглядеть интригу там, где я провожу лишь рядовой эксперимент. Или, быть может, тебе кажется, что дешёвая лесть – это универсальная отмычка к любым дверям? Нотт мгновенно стушевался, его развязная улыбка стала натянутой. — Я лишь хотел сказать, что ценю твою стратегию... — Лесть – примитивный инструмент, — перебила она, поднимаясь со стула. — Ты ищешь путь в высшее общество, пытаясь угадать желания тех, кто сильнее. Но запомни, Нотт: те, кто действительно стоят на вершине, не нуждаются в подпевалах. Им нужны союзники, у которых есть хребет, а не гибкий язык. Теодор замер; его лицо пошло красными пятнами. Он приоткрыл рот, чтобы возразить, но Беллатрикс сделала шаг к нему, и он невольно отпрянул. — Послушай бесплатный совет, — она наклонилась к его уху, и от неё пахнуло озоном. — Перестань заискивать. Слизерин ценит амбиции, но ещё больше он ценит собственное достоинство. Если ты хочешь, чтобы тебя замечали, начни с того, чтобы уважать себя больше, чем чужое мнение. Иначе ты так и останешься чужой тенью в переполненной гостиной. Нотт смотрел на неё, поражённый прямотой её слов. Беллатрикс прекрасно знала, что такие трусливые конформисты, как он, никогда не ожидают встретить жестокую искренность там, где привыкли общаться на диалекте полуправд. Юноша неловко, почти судорожно кивнул, пробормотал что-то невнятное себе под нос и поспешно ретировался в спасительную темноту коридоров, отчаянно стараясь сохранить хотя бы иллюзию гордости. Беллатрикс проводила его презрительным взглядом, чувствуя, как внутри ворочается привычное раздражение. Ей совершенно не нужны были поклонники в этом картонном времени – ровно, как и враги, кроме тех, кого она сама решила сделать таковыми. Бросив взгляд на книгу об аномалиях, она поняла, что буквы окончательно расплываются перед глазами. Через несколько часов ей предстояло выйти в свет с Грейнджер. Пожалуй, это была самая абсурдная, самая безумная провокация, которую Беллатрикс Блэк когда-либо решалась воплотить в жизнь. Она знала, что по всем законам своего воспитания должна сейчас упиваться триумфом – ведь она так виртуозно манипулирует всеми, от Снейпа до этой кудрявой заучки. Но вместо торжества в груди разбухала совершенно нелепая тревога. «Дура», — в сердцах подумала Белла, гася свет на конце палочки коротким, агрессивным щелчком пальцев. — «Посмотрим, как долго продержится твоя хвалёная честность, грязнокровка, когда ты окажешься в моём мире». Эхо её шагов долго ещё блуждало между книжными стеллажами, хранящими ответы на все вопросы мироздания, кроме одного, по-настоящему её мучившего: почему в этом фальшивом, выцветшем будущем ей так отчаянно, до боли в стиснутых челюстях хотелось найти хоть одну по-настоящему живую душу? *** Вечер бала превратил Хогвартс в гигантскую хрустальную шкатулку, внутри которой магия дрожала от избытка зачарованных иллюзий. Стены Большого зала покрывал мерцающий иней, источавший мягкое голубоватое сияние. Сотни ледяных гирлянд тянулись к сводам, где вместо привычного ночного неба кружились мириады зачарованных снежинок, тающих за секунду до того, как коснуться плеч танцующих. Воздух был перенасыщен терпкими запахами хвои, дорогого шампанского и тяжёлой пудры – удушливый коктейль всеобщего ликования, от которого у Беллатрикс слегка кружилась голова. Она стояла на самой вершине мраморной лестницы, чувствуя, как холод шёлка льнёт к её бёдрам. На Беллатрикс было платье из тяжёлого, плотного чёрного атласа, чьё сияние напоминало бензиновую плёнку на тёмной воде. Никаких пошлых кружев, никаких девичьих рюшей или бантов – только строгий силуэт с высоким воротником-стойкой, щедро расшитым мелкими обсидианами, поглощающими свет. Её волосы, обычно мятежные и дикие, были укрощены в сложную высокую причёску, скреплённую серебряными шпильками в виде извивающихся змей – заклинание, которому её когда-то обучила мать. Едва она сделала шаг, всё пространство внизу словно онемело. Шум сотен голосов опал, как сбитая ветром морская пена. Беллатрикс с превосходством озирала обращённые к ней лица: вот растерянный Поттер в своей нелепой, мешковатой мантии; вот Рон Уизли, чей кружевной воротник подозрительно напоминал останки чьих-то выцветших портьер; вот побледневший Драко, застывший с Кассиопеей под руку. Однако её тёмный взгляд искал в этой толпе совершенно иную цель. Гермиона Грейнджер ждала её у подножия лестницы. Когда Белла продолжила свой неспешный спуск, по залу прокатилась волна изумлённых и откровенно завистливых перешёптываний. Грейнджер была облачена в платье цвета пыльной розы – нежнейший, дымчатый шёлк, который Беллатрикс лично и безапелляционно выбрала во время их последней встречи в библиотеке. Гермиона выглядела абсолютно неузнаваемой: её непокорная грива была укрощена и уложена в мягкие, струящиеся локоны, обнажая трогательно тонкую шею. На её щеках пылал яркий румянец, вызванный, несомненно, неподдельным, концентрированным ужасом перед разворачивающимся спектаклем. Белла подошла к ней, и толпа инстинктивно расступилась. — Ты не забыла, как дышать, Грейнджер? — мурлыча, спросила Белла, останавливаясь на расстоянии одного неверного вдоха. Гермиона вскинула глаза. В их карей глубине полыхало то самое стальное, беспрецедентное упрямство, на которое Беллатрикс в тайне и рассчитывала. Девушка выпрямила спину, и Белла с мрачным удовлетворением отметила, что гриффиндорка с достоинством приняла брошенную перчатку. — Я просто жду, когда ты начнёшь разыгрывать свой сценарий, Розье, — уверенно ответила Гермиона. Беллатрикс ничего не ответила, лишь молча и повелительно протянула ей руку. Узкая ладонь замерла в воздухе с такой властной, неоспоримой уверенностью, что где-то в рядах слизеринцев раздался разочарованный выдох. Когда горячие, слегка подрагивающие пальцы Гермионы легли поверх чёрного бархата перчатки Беллы, по залу прошёл ропот. Под аккорды первого вальса, исполняемого струнным квартетом «Ведуний», они вступили в круг танцующих. Атмосфера вокруг них была наэлектризована до предела. Белла физически ощущала на себе сверлящий, изучающий взгляд Дамблдора: старик восседал в своём кресле, приложив кончики пальцев к губам, и его глаза сияли первозданным интересом. Снейп мрачной тенью застыл у стены, скрестив руки на груди. Но стоило музыке набрать темп, как для Беллатрикс весь этот зал с его декорациями и зрителями слился в единый, смазанный фон. Она вела. Безапелляционно и жёстко. Её движения были безупречными – результат долгих лет безжалостной муштры в бальных залах особняка Блэков. Она властно держала Гермиону за талию, чувствуя сквозь тонкий розовый шёлк лихорадочный, пульсирующий жар её тела. Грейнджер была... обжигающе тёплой. И если бы дело ограничивалось лишь физикой – от маглорождённой исходила неистовая, витальная магическая энергия, которая плавила ледяной фасад Беллы. — Ты ведёшь себя так, будто завтра наступит конец света, — прошептала Белла, когда они закружились в быстром темпе, и подол розового платья коснулся чёрного атласа. — Для моего здравого смысла он уже наступил, — Гермиона смотрела ей прямо в глаза, упрямо не отводя взгляда. — Зачем ты это делаешь? Показать, что ты можешь приручить даже «гриффиндорскую зануду»? Беллатрикс на миг сбилась с идеального ритма, но тут же выправила шаг. В висках бился хаотичный пульс. «Она грязнокровка», — твердила она себе, как мантру. — «Она ошибка природы, безродная девчонка из мира плебеев». Но чем ближе они соприкасались в этом безмолвном поединке, тем острее Белла осознавала пугающую истину: эта девчонка похожа на неё саму гораздо больше, чем Белла когда-либо позволит себе признать. В Гермионе клокотала та же ненасытная жажда истины, та же яростная, первобытная гордость и то же абсолютное, пробирающее до костей одиночество интеллекта. Еретическая мысль захлебнулась в её сознании властным эхом голоса её отца. «Абсурд», – знакомая, презрительная интонация старшего Блэка заставила Беллатрикс судорожно задержать дыхание. И он был прав: происходящее было тотальным бредом, порождённым поломкой маховика. Но пока её разум сопротивлялся, физическое и магическое притяжение становилось невыносимым – Беллатрикс чувствовала, как магия Грейнджер, неорганизованная, но колоссальная по своей мощи, отчаянно тянется к её собственной ауре, переплетаясь с ней в незримом, гипнотическом танце. — Ты слишком много думаешь, — хрипло выдохнула Белла, властным движением притягивая Гермиону к себе чуть ближе, чем того допускал самый смелый светский этикет. — Твоя потребность всё понимать – это твоё проклятие. Отключи голову хотя бы на минуту. Почувствуй ритм. Гермиона на краткий миг закрыла глаза, и Белла увидела, как дрожат её ресницы. В эту секунду маглорождённая ведьма выглядела абсолютно беззащитной и одновременно – пугающе, сокрушительно сильной. Гермиона сделала свой выбор. Её осознанный отказ от сопротивления обжёг Беллатрикс изнутри, просачиваясь под кожу глубже и безжалостнее, чем самое изощрённое Круциатус. Вокруг них кружились десятки пар: Виктор Крам с тяжеловесной гордостью вёл партнёршу, Флёр Делакур излучала свет, затмевающий свечи, но всё это превратилось в бессмысленный шум. Беллатрикс видела лишь струящийся пудрово-розовый шёлк и бездонные карие глаза, в которых сейчас отчётливо отражались её собственные демоны. В какой-то момент темп музыки замедлился. Зал наполнился хрустальным звоном ледяных колокольчиков. — Все смотрят на нас, — тихо сказала Гермиона, не разрывая зрительного контакта. — Рон... он выглядит так, будто его прямо сейчас вывернет на паркет. — Пускай, — Беллатрикс искренне усмехнулась. — Он не достоин того, чтобы хоть кто-нибудь тратил на него даже секундную мысль. Особенно ты, Грейнджер. Сегодня ты – единственное настоящее явление во всём этом вымышленном замке. Последние слова сорвались с её губ прежде, чем железная блэковская выдержка успела их задушить. Беллатрикс почувствовала, как по позвоночнику стекает ледяная капля ужаса. Она только что совершила фатальную ошибку. Подобные откровения ставили под удар абсолютно всё – её легенду прикрытия, её планы на возвращение, саму её фундаментальную идентичность. В этот момент рука Гермионы, лежащая на её плече, дрогнула и сжалась чуть крепче. В воздухе над ними взорвался зачарованный фейерверк, осыпав танцующих каскадом ослепительно-белых искр. В свете этих вспышек лицо Гермионы казалось точёным. — Ты... ты тоже, — прошептала Гермиона так тихо, что слова едва долетели до ушей Беллы. — Кто бы мог подумать, что именно ты станешь единственным человеком здесь, кто будет говорить со мной как с равной. Даже если ты всем сердцем меня ненавидишь. Беллатрикс окаменела. Музыка стихла, но они продолжали неподвижно стоять в самом центре зала, отгороженные от официальной части бала звенящей стеной тишины. Ладонь Беллы всё ещё покоилась на талии Гермионы, и – к её собственному ужасу – она совершенно не хотела её убирать. — Я не ненавижу тебя, Грейнджер, — с надрывом произнесла Беллатрикс. — Я тебя... изучаю. И боюсь, что результаты этого исследования мне совсем не нравятся. Она резко отстранилась, разрывая этот невыносимый контакт прежде, чем её искорёженная психика толкнула бы её на что-то импульсивное и абсолютно непоправимое. Гермиона осталась стоять на паркете, глубоко и рвано дыша, с припухшими губами и совершенно растерянным взглядом. — Идём, — Беллатрикс поспешно натянула обратно свою привычную маску аристократического безразличия. — Пора выпить этого ужасного пунша и дать возможность твоему Уизли сказать какую-нибудь феерическую глупость. Шоу должно продолжаться. Она чеканным шагом направилась к столам с напитками, принципиально не оборачиваясь. Но каждая клетка её наэлектризованного тела вопила о том, что она только что пересекла невозвратную границу. Она была Блэк. Она принадлежала семидесятым. Розовый свет проплывающих мимо левитирующих фонарей внезапно резанул по глазам, и Беллатрикс с силой зажмурилась, отчаянно прогоняя прочь из сердца пугающее осознание того, что девяносто четвёртый год медленно, но верно переставал быть для неё просто ненавистной клеткой. Когда она открыла глаза, у неё предательски кружилась голова. Схватив с подноса хрустальный кубок с пуншем, Белла залпом, как горькое зелье, осушила его. Вкус был приторно-сладким, но бодрящая свежесть напитка помогла ей хоть немного стабилизировать колотящийся пульс. Она бросила затравленный взгляд на судейский стол: Дамблдор благодушно улыбался в свою белоснежную бороду, неотрывно наблюдая за ней. Беллатрикс сжала хрупкую ножку кубка с такой первобытной яростью, что по стеклу с тихим хрустом змеёй поползла глубокая трещина. Эти игры со временем и чужими судьбами стали слишком, фатально опасными... но, Мерлин свидетель, они ещё никогда в её жизни не были такими упоительными.