Книга I. Змея в песочных часах.

Шум Большого зала преследовал их по пятам, словно гул растревоженного улья. Пульсирующая вибрация басов «Ведуний», звон бьющегося хрусталя и натужный, вульгарный хохот опьяневших от безалкогольных пуншей старшекурсников вязли в ушах Беллатрикс горячим воском. Ей физически требовалось пространство. Ей был жизненно необходим холодный, разрежённый воздух высоты, в котором не чувствовалось приторного запаха пудры и дешёвого парфюма пуффендуйцев, от которого у неё начиналась мигрень. Она шла стремительно, не оборачиваясь, хотя безошибочно знала, что Гермиона следует за ней. Стук каблуков Грейнджер по каменным ступеням винтовой лестницы Астрономической башни был быстрым и прерывистым – он выдавал её панический страх остановиться и осознать масштаб содеянного. Когда они наконец вырвались на открытую смотровую площадку, Беллатрикс жадно, полной грудью вдохнула ночной декабрьский воздух. Мороз обжёг её изнутри, вытесняя из лёгких противную сладость праздника. Здесь, на самом верху, царила абсолютная тишина. Звёзды над Хогвартсом казались Беллатрикс острыми осколками льда, небрежно рассыпанными по чёрному бархату неба. Снег, нетронутой шапкой лежавший на парапете, искрился в лунном свете, безжалостно подчёркивая мертвенную бледность лица тяжело дышащей Гермионы. Розовый шёлк её платья здесь, в окружении вековых теней и стылого камня, выглядел кричаще чужеродно – словно нежный, тепличный цветок, по чьей-то злой шутке расцветший посреди пепелища. — Это было... — Гермиона запнулась, обхватывая себя за плечи. Её мелко трясло, и Беллатрикс с садистским любопытством гадала: от холода ли, или от того электричества, что всё ещё искрило между ними после танца? — Это было чистое безумие, Розье. Зачем ты это сделала? Зачем заставила их всех смотреть на нас? Беллатрикс вальяжно подошла к парапету, опираясь на него ладонями. Чёрная кожа перчаток хищно скрипнула о промёрзший камень. — А разве не этого ты так жаждала, Грейнджер? — Беллатрикс бросила на неё насмешливый взгляд через плечо. — Разве не ты всю неделю рассуждала о великом равенстве и о том, что происхождение не имеет значения? Я дала тебе трибуну. Я собственными руками сделала тебя центром мироздания на один вечер. Но ты, кажется, предпочитаешь привычную, уютную роль мученицы в свите своего драгоценного Поттера. Гермиона резко вскинула голову. Её локоны, уже слегка растрепавшиеся от бега, хлёстко ударили её по щекам. — Ты не дала мне трибуну! Ты просто упивалась своим извращённым превосходством! — выкрикнула она, срываясь на отчаянный хрип. — Ты вышла со мной в центр зала только для того, чтобы бросить им всем в лицо: «Смотрите, я настолько недосягаемо хороша, что могу позволить себе вести под руку даже грязнокровку!». Это никакое не признание, Розье, это изощрённая форма гордыни. Ты искренне считаешь, что твоя древняя кровь даёт тебе право распоряжаться чужими жизнями, как деревянными фигурами на шахматной доске. И знаешь что? Ты ошибаешься! Беллатрикс почувствовала, как под кожей стремительно закипает гремучее серебро. Спор, начатый когда-то в пыльной тишине библиотеки, вернулся, но на этот раз он был пропитан чем-то куда более опасным – чистым адреналином. — А разве нет? — Беллатрикс сделала угрожающий шаг к ней, и Гермиона инстинктивно отступила, пока не впечаталась лопатками в холодную стену башни. — Посмотри на себя, Грейнджер. Ты умна, ты фанатично талантлива, ты знаешь теорию лучше, чем весь мой факультет вместе взятый. Но ты всё равно остаёшься никем в глазах той системы, которую я представляю. Ты – статистическая погрешность. Ошибка в архитектуре магии. И твоя хвалёная «справедливость» – это лишь жалкая попытка замаскировать страх перед настоящей иерархией! — Ваша иерархия мертва! — Гермиона рванулась вперёд, почти касаясь грудью тяжёлого атласного корсажа Беллатрикс; её дыхание облачком белого пара разбилось о лицо слизеринки. — Твой мир – это склеп, пропахший нафталином и трупным ядом! Вы чахнете в своих огромных поместьях, маниакально цепляясь за родословные древа, в то время как магия сама выбирает тех, кто готов её постигать, а не тех, кому повезло родиться в правильной семье. Я стою здесь не потому, что ты мне это великодушно «позволила». Я стою здесь потому, что я – ведьма. И я ничуть не хуже тебя. Беллатрикс смотрела на неё в упор, и её ноздри хищно раздувались. Ярость Гермионы была поистине великолепна – она была такой архаичной, такой ослепительно-чистой, что Беллатрикс на долю секунды забыла, как дышать. В этом серебряном свете, под взором равнодушных звёзд, Грейнджер больше не выглядела как заучка с комплексом отличницы. Она выглядела как стихия. Как ураган, который невозможно ни предсказать, ни приручить. И именно это осознание оскорбило Беллатрикс Блэк глубже всего. Маглорожденная, которая смела утверждать своё право на равенство с такой сокрушительной убедительностью, что даже вековые устои Блэков внутри Беллы начали давать микроскопические трещины. — Ничуть не хуже? — опасно, на грани слышимости прошептала Беллатрикс, и её голос уподобился шелесту змеиной чешуи по камню. — Ты действительно в это веришь? Ты правда думаешь, что если ты до посинения заучила параграфы из старых книжек, ты стала одной из нас? Она сократила последние дюймы расстояния, неотвратимо нависая над Гермионой. В воздухе между ними, казалось, вот-вот начнут с треском сыпаться искры. Беллатрикс чувствовала запах лаванды, чернил и чего-то ещё более неуловимого, исходящий от волос Гермионы, и этот дурманящий коктейль вызывал у неё почти физическую тошноту от дикого желания сломать её. — Я докажу тебе, как фатально ты ошибаешься, — выдохнула Беллатрикс ей прямо в губы. — Я покажу тебе, что между нами лежит бездна, которую ты не перепрыгнешь ни в одной из своих жизней. Она хотела уничтожить её. Растоптать. Хотела увидеть на лице Гермионы неподдельное отвращение, шок, кристальное осознание своей грязи и ничтожности. Хотела безжалостно выжечь эту нелепую, болезненную связь, которая паразитировала в её мыслях и мешала думать о возвращении домой. Беллатрикс резко подалась вперёд и впилась в губы Гермионы жёстким, карающим, абсолютно безжалостным поцелуем. Она не целовала – она атаковала, превращая близость в акт магического нападения, исполненный так, словно она бросала в неё Непростительное проклятие в разгар смертельной магической дуэли. Она ждала, что Гермиона с криком оттолкнёт её. Ждала, что она в ужасе отшатнётся, брезгливо вытирая губы, или даже выхватит палочку. Однако вместо ожидаемого стремительного отторжения Беллатрикс почувствовала ответную вспышку чужой магии, прошившую её позвоночник насквозь. Гермиона не отстранилась. После секундного, парализованного оцепенения её руки – всё ещё мелко дрожащие – взметнулись вверх и вцепились в плечи Беллатрикс, с силой сминая дорогой чёрный атлас. Гермиона не согласилась принять поражение. Она подняла свой собственный щит и ударила в ответ. Беллатрикс с ужасом почувствовала, как её собственная магия – тёмная, необузданная и высокомерная – рванулась навстречу светлой, отчаянной энергии Гермионы, сплетаясь с ней в смертельный узел. На губах Грейнджер расцветал вкус настоящего, неистового шторма: горечь озона, соль и первобытное напряжение, граничащее с паникой. Прикосновение к этой девчонке, к этой грязнокровке, было таким болезненно-сладким и таким чудовищно-неправильным одновременно, что у Беллы потемнело в глазах. Она испугалась. Впервые за все годы своей жизни Беллатрикс Блэк с парализующим ужасом осознала, что теряет контроль над единственным, что всегда принадлежало только ей – над собственным разумом. Поцелуй, который задумывался как демонстрация абсолютного превосходства и жестокого унижения, на её глазах перетекал в признание её полной, позорной и безоговорочной капитуляции перед этой невозможной связью. Она отстранилась так же резко, как и напала, словно обжёгшись о раскалённый металл. Её грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным, сбивчивым, как у загнанного зверя. Беллатрикс смотрела на Гермиону, чьи губы были влажными и припухшими, а карий взгляд – совершенно потерянным, обезоруженным, но пугающе глубоким. — Уходи, — выдохнула Беллатрикс, и в её голосе впервые не было ни стали, ни яда – только обнажённое, паническое смятение. — Уходи, Грейнджер. Сейчас же. Убирайся. Она резко отвернулась к парапету, до хруста впиваясь ногтями в кожаные перчатки, лишь бы не протянуть руки обратно к ней. Её сердце билось о рёбра с такой необузданной яростью, словно пыталось проломить грудную клетку и сбежать от этого позора. Сзади раздался тихий, прерывистый шорох шёлка и быстрые, убегающие шаги по каменной лестнице. Беллатрикс осталась одна. Звёзды над Хогвартсом продолжали сиять всё тем же холодным светом, оставаясь абсолютно равнодушными к тому факту, что в эту самую минуту незыблемый мир одной чистокровной ведьмы из семидесятых годов окончательно и бесповоротно рухнул в бездну.