Книга I. Змея в песочных часах.

Беллатрикс нравилось приходить в библиотеку по вечерам, даже если в этом не было особой цели. Сегодня она вернулась снова, устроившись в самом дальнем углу секции «Магического права». Надёжно скрытая от прохода массивами стеллажей, чьи тени ложились на дубовый стол широкими полосами, она вчитывалась в изученный вдоль и поперёк фолиант о последствиях использования временной магии. Буквы уже расплывались перед глазами, когда её слух – отточенный годами жизни в особняке, где каждый шорох за дверью означал либо проверку отца, либо злую каверзу сестёр – мгновенно уловил приглушённые голоса за соседним стеллажом. Гриффиндорцы. Судя по резким, самоуверенным интонациям – те самые сокурсники Поттера, чья спесь раздулась до невероятных размеров после турнира, как будто это они лично разделались с драконом и русалками. — Вы видели, как эта французская выскочка Розье смотрит на всех? — раздался смешок, переходящий в неприятное гоготание. — Типичная змея. Бьюсь об заклад, она приехала сюда шпионить. Министерство должно проверить её родословную, там наверняка половина имен замарана кровью, а вторая – сифилисом. — Её высокомерие – просто маска, — подхватил другой голос, более грубый. — Под ней ничего нет. Обычная высокородная дрянь, которая думает, что цвет мантии дает ей право плевать на окружающих. А Грейнджер? Похоже, она совсем забыла за зубрёжкой, за честь какого факультета борется, раз спуталась с этой девкой. Видимо, надеется выучить пару запретных проклятий в обмен на лояльность. Беллатрикс заинтригованно отложила перо. Она выдохнула, и на губах заиграла злая, предвкушающая улыбка. Внутри закипал знакомый гнев, требующий немедленной расправы, но годы выучки в доме Блэков взяли своё. Она выросла в мире, где острые сплетни врагов рода были естественны, как дыхание, а умение хладнокровно отражать их считалось обязательным навыком выживания. Услышанная кухонная ложь забавляла её своей низостью, но Беллатрикс не терпела фальши, особенно в свой адрес. Пальцы привычно сомкнулись на рукояти палочки, скрытой в рукаве, но она заставила себя разжать их. Сначала – яд, потом – сталь. Отец с малых лет учил её превращать слова в лезвия, и сейчас она была готова обрушить на сплетников такие изощрённые увечья, что те забыли бы собственные имена минимум на неделю. Она уже начала подниматься, готовясь выйти из тени и устроить показательную казнь, как вдруг тишину разрезал другой голос. — Довольно. Беллатрикс остановилась, прильнув к щели между книгами. Это была Гермиона. Она стояла перед тремя парнями, и её маленькая фигурка на их фоне казалась неестественно тонкой и вытянутой. — Я думала, наш факультет гордится своим благородством, — уверенно, чеканя каждый слог, произнесла Гермиона. — Но я вижу здесь только трусость. Вы обсуждаете человека за спиной, потому что боитесь посмотреть ей в глаза. Вы называете её «дрянью» только потому, что она умнее, сильнее и дисциплинированнее каждого из вас. Один из гриффиндорцев попытался вставить слово, что-то бормоча о «змеиной натуре» и Слизерине, но Гермиона не дала ему шанса. — Она – гость этой школы! И если вы не способны оценить её магический талант и достоинство только из-за цвета её мантии, то это ваша проблема, а не её. И если я ещё раз услышу подобные слова в её адрес, я лично позабочусь о том, чтобы профессор Макгонагалл узнала о вашем «выдающемся» поведении. Вон отсюда. Они ушли, ворча и кидая на неё озлобленные взгляды, но никто не посмел возразить. В библиотеке снова воцарилась подобающая этому месту тишина. Беллатрикс неторопливо вышла из тени стеллажей. Она мягко ступала по деревянному лакированному полу библиотеки, в котором отражалась её торжествующая, тонкая улыбка, за которой, впрочем, она скрывала лёгкое, почти незаметное непонимание. «Что, чёрт возьми, ты делаешь, грязнокровка?» Беллатрикс остановилась всего в двух шагах от Гермионы, которая всё ещё тяжело дышала, судорожно прижимая к груди «Историю магии». — Ты совершила глупость, Грейнджер, — негромко произнесла Беллатрикс без характерной язвительности. — Ты пошла против своих. В моё время за такое полагалось изгнание. Гермиона обернулась. В её карих глазах пылало чистое негодование, а вовсе не ожидание благодарности. Щеки гриффиндорки всё еще горели ярким румянцем от гнева. — Мне плевать на их мнение. Они лгали, — отрезала она. — И что с того? — Беллатрикс сделала шаг ближе, грубо вторгаясь в её личное пространство. — Мир полон лжи. Ты не сможешь заткнуть каждый рот в этом замке. Зачем ты это сделала? Зачем защищать ту, кто завтра может оказаться по другую сторону баррикад? Белла искренне не понимала мотивов девушки напротив – и сейчас, и когда-либо. В её системе координат подобная верность была обусловлена кровью или страхом, но никогда – абстрактным понятием справедливости по отношению к сопернику. Пропасть между их эпохами, воспитанием и статусом в этот момент казалась непреодолимой, как бездна Чёрного озера. Гермиона посмотрела на Беллу так, словно видела все её трещины под маской «Розье», всю скопившуюся горечь, которую Белла так тщательно прятала за кичливостью. — Потому что ты стоишь того, чтобы за тебя заступились, — тихо ответила она. — Даже если ты сама считаешь иначе. Эти слова обожгли Беллатрикс сильнее, чем первое Инсендио, брошенное ей в лицо Люциусом ещё на втором курсе. В груди всё сжалось от невыносимого чувства, названия которому Белла дать не могла, даже если бы знала, – её охватило нечто пугающе похожее на признательность, которую она не имела права испытывать. Она изучала лицо девушки, ища в нём условный подвох, корысть или хотя бы тень страха, но вместо него нашла только обезоруживающую искренность. — Ты такая абсурдная, —  голос Беллы дрогнул. — Я не понимаю тебя. Зачем ты портишь мне репутацию холодной стервы, Грейнджер? Она протянула руку, и пальцы коснулись горячей щеки Гермионы в невесомом прикосновении, в котором помимо властности, чувствовало что-то ещё. Гермиона машинально дёрнулась, её ресницы затрепетали, но она не отстранилась. Кожа под пальцами Беллы была нежной и горячей, внутренний огонь вихрился у самой её поверхности. — Больше не делай этого, — шепнула Белла, наклоняясь так близко, что её дыхание коснулось уха Гермионы. — Я люблю побеждать своими силами. Во всём. Беллатрикс резко отняла руку. Она развернулась и пошла прочь, кожей чувствуя, как Гермиона буквально раздирает её лопатки своим вопрошающим взглядом. Проходя мимо стеллажа, Белла заметила, что один из томов – «Основы магической чести» – стоит криво, нарушая безупречную линию корешков. Она неосознанно поправила его, идеально выравнивая с остальными, и только после этого покинула зал. Уже в коридоре ей впору было самой спросить себя: зачем? Зачем нужно было вмешиваться в гриффиндорскую потасовку? Зачем снова прикасаться к этой девчонке? Пока разум лихорадочно выстраивал защитную речь, кончики пальцев всё ещё покалывало от невыносимого тепла. *** Сны Беллатрикс всегда были сотканы из запаха гари и криков, затихающих в бесконечных анфиладах поместья Блэков. Этой ночью что-то в них изменилось. Гнилое марево прошлого расступилось, обнажив пустое, выбеленное пространство, где она снова стояла одна, срывая голос в пустоту: «Я здесь!». И впервые за бесконечные недели скитаний по чужому времени ей ответили. Голос прозвучал мягким шёпотом, щекочущим само сознание, неразборчивым, но бесконечно знакомым. Беллатрикс очнулась и резко села в постели, отбрасывая тяжёлое пуховое одеяло. В спальне девочек Слизерина царила оглушающая тишина, нарушаемая лишь привычным сопением Панси за соседним пологом. Белла прижала ладонь ко лбу, пытаясь стереть остатки сна и капли пота, но голос всё ещё вибрировал в её голове, заполняя пустоту, которую она так тщательно оберегала. Она знала этот голос. Грейнджер. Действуя скорее из инстинкта, чем по логике, Беллатрикс набросила на плечи невыглаженную мантию. Ей нужно было движение, нужен был холод, способный вытравить сновидческое наваждение. Коридоры подземелий встретили её безмолвием портретов и редким потрескиванием факелов. Она двигалась бесшумно, скользя сквозь тени, легко обходя сонных старост – их маршруты были изучены ею ещё до их рождения. Ноги сами привели её к Астрономической башне. Подъём по винтовой лестнице казался бесконечным, каждый шаг по камню отзывался эхом в заполненных небесно-сферическими приборами помещениях. Когда она наконец распахнула последнюю дверь и вышла на открытую площадку, пронизывающий мартовский ветер ударил ей в лицо, принося мгновенное отрезвление. И тут же дыхание перехватило снова. У парапета, окутанная серебристым лунным светом, стояла Гермиона Грейнджер. На ней была лишь тонкая пижама и наспех наброшенная мантия, волосы казались тёмным облаком на фоне звёздного неба. Она осталась абсолютно неподвижной, когда массивная дверь хлопнула за спиной Беллатрикс, и лишь спустя мгновение обернулась. На её губах расцветала печальная, пугающе понимающая улыбка. — Ты тоже не спишь, — произнесла Гермиона. — Гриффиндорская отличница нарушает комендантский час? — Беллатрикс подошла ближе, скрывая за иронией внутренний трепет. — Если Макгонагалл узнает, что её любимица бродит по ночам в поисках звёзд, боюсь, факультет лишится всех баллов, которые я так любезно позволила вам заработать. — Баллы – это всего лишь камни в песочных часах, — Гермиона отвернулась к горизонту. — Иногда реальность становится слишком тесной, чтобы оставаться в четырех стенах спальни. Особенно когда в голове звучат чужие голоса. Беллатрикс замерла в шаге от неё. Холод камня под ногами казался куда менее реальным, чем близость этой девчонки. — Ты зашла слишком далеко, Грейнджер. Твоё «спасение» моей репутации в библиотеке, твои намёки... Ты играешь с огнём, природа которого тебе неизвестна. — Я знаю этот огонь, — Гермиона повернулась к ней, и в лунном свете её глаза заискрились. — Это огонь человека, который боится, что его забудут раньше, чем он успеет вернуться домой. Ты защищаешься грубостью, потому что не знаешь, как реагировать на искренность. В твоих семидесятых искренность – это слабость? — В моём времени искренность – это роскошь, которую могут позволить себе только покойники, — злобно процедила Беллатрикс. Она с ужасом чувствовала, как их привычная, спасительная дистанция стремительно рушится, как монолитные стены, которые она возводила годами, жалко осыпаются под напором этого мягкого, проникающего под кожу голоса Грейнджер. — Мы учимся прятать чувства глубже, чем семейные проклятия. — Но ты здесь. Со мной. В девяносто пятом, — Гермиона подалась навстречу слизеринке – и теперь между ними не было и шага. — И здесь тебе не нужно прятаться. Беллатрикс хотела рассмеяться ей в лицо, напомнив о чистоте крови, о маховиках времени и о том, что их разделяет целая пропасть лет и идеологий. Но вместо колкости из её груди вырвался один-единственный рваный вздох. Она смотрела на Гермиону и видела в ней единственное живое существо во всём этом призрачном замке. Единственную точку опоры в хаосе временных петель. Она наклонилась первой. Когда их губы встретились, мир вокруг перестал существовать. Поцелуй был ласковым, почти невесомым вначале, пропитанным запахом холода и старой бумаги. Беллатрикс никогда не думала, что способна на такую нежность; в её мире поцелуи были либо сделкой, либо актом обладания. Однако здесь, под звёздным куполом, она чувствовала, как её магия – жадная и необузданная – успокаивается, переплетаясь со светлой и лихорадочной энергией Гермионы. Гермиона ответила сразу, её руки поднялись и запутались в копне волос Беллатрикс, притягивая её ближе. Гриффиндорка словно отчаянно стремилась сделать своё доверие осязаемым – и от этой близости у Беллы тут же закружилась голова. Она понимала, что совершает преступление против своего рода и своего будущего, против самой логики существования. Ей суждено было гореть в огне за каждое мгновение рядом с грязнокровкой, но, ощущая горьковатый и одновременно сладкий вкус Гермионы, она лишь сильнее углубила поцелуй. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу – две бесконечно ничтожных фигуры на фоне необъятного полотна времени. Беллатрикс чувствовала, как дрожат плечи Гермионы под её ладонями, и понимала, что в этот момент она не была ни Розье, ни Блэк. Она была просто девушкой, которая впервые за всю свою жизнь не хотела никуда бежать. Звёзды над ними продолжали свой вечный, равнодушный бег, но здесь, на высоте птичьего полета, время замерло, давая им право на этот короткий, украденный у вечности момент. Беллатрикс прижала Гермиону к себе так сильно, что их сердца начали биться в одном, неистовом ритме, заглушая свист ветра в зубцах башни. Спустя несколько минут Беллатрикс медленно отстранилась, но её пальцы, всё ещё подрагивающие от электрического разряда, скользнули выше, зарываясь в спутанные каштановые локоны Гермионы, удерживая её лицо перед собой. Привычный рефлекс – ударить колкостью и исчезнуть в тенях лестницы, пока правда не стала слишком тяжёлой – взвыл внутри, требуя немедленного бегства. Беллатрикс видела дверь за спиной Гермионы, видела путь к спасительному одиночеству своих подземелий. Она уже качнулась назад, готовясь изобразить на лице безразличие, но взгляд Грейнджер – открытый, лишённый защиты и полный разоружающего доверия – пригвоздил её к месту. — Не уходи, — прошептала Гермиона. С губ её сорвалась не столько мольба, сколько констатация того, что обе они уже переступили черту, за которой этикет и правила комендантского часа потеряли важность. Беллатрикс боялась пошевелиться. Она чувствовала, как под её ладонями бьётся жилка на виске Гермионы, отсчитывая секунды их общего преступления против времени. Она знала, что за этот момент ей придется платить годами мучительного раскаяния, что её род, её эпоха и сама магия Блэков не простят ей этой слабости. И поэтому вместо того чтобы развернуться, Белла приблизилась к Гермионе настолько, что те несчастные дюймы, что ещё разделяли их тела, обратились в ничто. Она притянула Гермиону к себе, утыкаясь носом в её макушку, вдыхая запах пергамента и мартовского снега. Она забыла о грации, пытаясь просто удержаться на плаву в шторме, который она сама и вызвала. Гермиона обхватила её за талию, прижимаясь так тесно, что Белла чувствовала каждый всполох её груди. — Ты погубишь меня, Грейнджер, — глухо произнесла Беллатрикс. — Ты делаешь меня уязвимой. В моём времени это равносильно смертному приговору. — Твоё время ещё не вернулось, — Гермиона подняла голову, согревая дыханием подбородок Беллы. — Сейчас есть только эта башня... и мы. Останься. Хотя бы ненадолго. Беллатрикс посмотрела на восток, где небо всё ещё оставалось чернильно-синим, не выдавая даже намёка на утреннюю зарю. Она не ушла. Вопреки логике, вопреки многолетней муштре и ледяному высокомерию, Беллатрикс осталась стоять у парапета, не разрывая объятий. Она смотрела на звёзды, которые в эту ночь светили одинаково ярко для чистокровной наследницы и маглорожденной ведьмы, и чувствовала, как внутри неё, под рёбрами, наконец разгорается пламя. Беллатрикс прижала Гермиону к себе ещё крепче, а потом заметила, как остриё её палочки, скрытой в рукаве, давит на запястье, напоминая о том, кем она должна быть. Она проигнорировала это ощущение и закрыла глаза, запоминая момент, когда её пальцы переплелись с пальцами Гермионы на холодном камне парапета. Серебряный свет луны обрисовал их общую тень на полу башни – длинную, неразрывную фигуру, застывшую вопреки бегу истории. Беллатрикс ощутила, как мягкая прядь волос Гермионы щекочет ей щёку, и впервые за всю свою жизнь в чужом будущем она опасливо, но искреннее улыбнулась.