Ветки омелы

Запах омелы преследовал её потом несколько месяцев. Не сам запах — омела пахнет едва уловимо, чем-то травянистым и горьковатым, как раздавленная в пальцах полынь, — а всё, что стояло за ним. Воск расплавленных свечей, стекающий по серебряным канделябрам Большого зала. Лёгкий морозец, залетающий в приоткрытые створки дубовых дверей, когда кто-то выходил подышать. И его дыхание — тёплое, с примесью чая и того самого, травянистого, от веточки, что колыхалась прямо над ними. Римус Люпин никогда не ходил на рождественские балы. Говорил, что не любит толпу, что музыка слишком громкая, что ему удобнее с книгой у камина в учительской. В тот вечер он пришёл только потому, что МакГонагалл попросила присмотреть за студентами — кто-то из старшекурсников уже пытался подмешать огневиски в тыквенный сок. Тонкс тогда ещё не была аврором. Она была просто Нимфадорой, семикурсницей в платье цвета индиго, которое мама прислала совой, и с волосами сумасшедшего оттенка, потому что декабрь в Хогвартсе всегда дарил ей ощущение чуда. Она стояла у колонны, высматривая подруг, когда кто-то схватил её за локоть и потянул вбок, в альков за тяжёлой портьерой. — Тихо, — шепнул Римус, прижимая палец к губам. — Филч идёт. Никакого Филча, конечно, не было. Позже, вспоминая этот момент, Тонкс поняла: он просто искал предлог. Они простояли так, почти не дыша, секунд пятнадцать, а потом Римус поднял глаза к потолку, где прямо над ними, прицепленная чьей-то шутливой рукой, покачивалась ветка омелы с белыми, будто восковыми, ягодами. — Это глупо, — сказал он хрипло. И поцеловал её. У него были сухие, обветренные губы и неожиданно нежные руки. Одна легла на её затылок, путаясь в розово-бирюзовых прядях, вторая — на талию, чуть выше пояса, и Тонкс почувствовала, насколько тонкая ткань ее платья, обжигаясь об его ладонь. Поцелуй длился всего несколько секунд, но в нём было столько всего: отчаяние, голод, невысказанные слова, которые Римус носил в себе годами. А потом он отстранился. Глаза его, обычно серо-голубые, спокойные, как вода в Чёрном озере, вдруг стали дикими. Загнанными. — Прости, — выдохнул он. — Этого не должно было... Он не договорил. Просто развернулся и ушёл, оставив её стоять с приоткрытым ртом и пылающим лицом. Ветка омелы продолжала покачиваться над головой, как маятник, отсчитывающий секунды до того момента, когда до неё дойдёт: он убежал. Он поцеловал её и убежал. Музыка в зале сменилась на что-то медленное, тягучее. Кто-то засмеялся совсем рядом, за портьерой. А Тонкс стояла и смотрела на свои руки, которыми только что сжимала лацканы его твидового пиджака, и чувствовала, ее состояние чуда утекает, словно вода в песок.

***

Марлин МакКиннон появилась в Хогвартсе в середине января, когда рождественские каникулы уже закончились, а студенты втянулись в учёбу после праздников. В учительскую она вошла в понедельник утром — с двумя потёртыми чемоданами, клеткой с ленивым вороном и выражением лица человека, который точно знает, чего хочет, и не собирается извиняться за свой вид. На ней были очки в бирюзовой оправе, вязаный кардиган поверх клетчатой рубашки и сапоги из змеиной кожи на высоком каблуке — вещь, немыслимая для школьной преподавательницы, но абсолютно естественная для неё. Волосы, каштановые с рыжеватыми прожилками, были собраны в небрежный пучок, заколотый крупной морской ракушкой. — МакКиннон, — представилась она МакГонагалл, пожимая руку с такой силой, что та едва заметно поморщилась. — Зельеварение. Документы из Цюриха должны были прийти ещё до Рождества. Никто из преподавателей не знал её раньше. Флитвик вежливо поинтересовался, как прошло путешествие, Стебль предложила показать теплицы, а Римус Люпин, сидевший в углу с чашкой остывшего чая, просто кивнул и вернулся к своим бумагам. Он не любил новых людей — она это сразу поняла и не стала навязываться. Просто была с ним честна и говорила открыто. Как и со всеми. Слухи о новой преподавательнице поползли сразу. Говорили, что она сбежала от жениха-миллионера. Говорили, что она варит зелья, от которых волосы растут в три раза быстрее и меняют цвет без всякого метаморфизма. Говорили, что у неё в багаже нашли контрабандные ингредиенты из Швейцарии и что она лично знакома с каким-то аврором, который наведывается в Хогвартс по ночам. Тонкс впервые увидела её в библиотеке через несколько дней после её приезда. Марлин сидела за столом библиотеки и что-то быстро записывала в блокнот, время от времени отвлекаясь, чтобы поправить заколку-ракушку или накрутить на палец прядь. Рядом с ней сидел Римус. Они не касались друг друга. Они даже не разговаривали — каждый был погружён в свою книгу. Но что-то в том, как они сидели — плечом к плечу, — ударило Тонкс сильнее, чем если бы они целовались посреди зала. Она развернулась и ушла, не взяв книгу, за которой пришла. В тот вечер её волосы снова стали серыми, и соседки по спальне, заметив это, предпочли не задавать вопросов — они уже привыкли, что у Нимфадоры бывают «пепельные дни». А таких дней этой зимой стало очень много. Преподаватели списывали это на усталость, не подозревая как плохо Тонкс. К февралю все говорили про молодых коллег, казалось даже МакГонагал. МакКиннон и Люпин. Люпин и МакКиннон. Их видели вместе в теплицах, где Марлин собирала ингредиенты. Их видели в Хогсмиде, в «Трёх мётлах», где они сидели за одним столом и обсуждали что-то, склонившись головами. Римус, который годами сторонился людей, вдруг стал проводить вечера в её кабинете, и студенты шептались, что она варит для него какое-то особенное зелье. Это было правдой. Марлин действительно варила для него зелье — сложный состав на основе аконита и серебряной пыли, который облегчал трансформации. Но Тонкс не знала деталей. Она для себя видела только одно: Римус выбрал другую. Взрослую, яркую, уверенную в себе женщину, которая носила сапоги из змеиной кожи на высоком каблуке или могла начать вести урок в кедах и футболке с маггловким принтом и не боялась смотреть людям в глаза. А её, Нимфадору, он поцеловал под омелой и сбежал, как мальчишка. Значит, она была ошибкой. Мимолётным порывом, о котором стыдно вспоминать. Она запретила себе плакать. Вместо этого она с головой ушла в подготовку к ЖАБА, а по вечерам писала длинные письма маме, в которых ни словом не обмолвилась о Римусе, но каждое из которых заканчивалось фразой: «У меня всё хорошо. Правда». Хотя, ее не подчиняющиеся ей метаморфные способности, говорили об обратном. Сириус Блэк впервые заехал в Хогвартс в конце января. Не по аврорским делам и не ради ностальгии — просто было полнолуние, а он взял за правило навещать Лунатика в эти дни. Римус никогда не просил, но Сириус знал: после трансформаций тому паршиво, и присутствие старого друга помогает лучше всяких зелий. В то январское полнолуние он задержался дольше обычного. Римус, осунувшийся и бледный, уснул сразу после трансформации, а Сириус, не желая будить его, отнес его в комнату — и столкнулся с женщиной в жёлтых очках и вязаном жилете, накинутом поверх ночной рубашки. Она несла поднос с дымящейся кружкой. — Вы, должно быть, тот самый аврор, о котором судачат студенты, — сказала она без тени смущения. — Марлин МакКиннон. Зельевар. А это зелье для Люпина — укрепляющее, с лавандой и мятой. Помогает после полнолуний. Сириус принял кружку, принюхался. — Сириус Блэк. И да, я тот самый аврор. А вы, стало быть, та самая новая преподавательница, которая носит сапоги из змеиной кожи и сбежала от швейцарского магната. Она усмехнулась, поправила очки. — Сапоги — да. Магнат — да. Сбежала — да. Только не стоит говорить об этих вещах в одном предложении, мистер Блэк. Я не героиня душещипательного романа. — А я не любитель душещипательных романов, мисс МакКиннон. А еще кроме того, что я аврор есть что по важнее. Так что мы поладим. Он заходил ещё несколько раз за весну — не только в полнолуния, но и просто так, скоротать вечер после рейда или когда становилось тоскливо в лондонской квартире. Римус был рад его видеть, но часто бывал занят — проверка эссе, дежурства, подготовка к экзаменам. И Сириус, не желая мешать другу, всё чаще оставался поболтать с Марлин в её кабинете. Это не было запланировано. Просто однажды он засиделся допоздна, обсуждая с ней разницу между магловским виски и огневиски, а потом она потянулась за книгой на верхней полке, и он подал её, и их пальцы соприкоснулись, и... Всё случилось быстро, жадно, без лишних слов. Утром Сириус ушёл до рассвета, оставив на столе записку: «Спасибо за виски и ночь. Бродяга». Марлин, прочитав, хмыкнула и спрятала клочок пергамента в книгу. Она не ждала продолжения. Он тоже. Продолжение случилось через две недели, когда Сириус снова появился в Хогвартсе — уже без всякого повода. И ещё через месяц, когда она сама выбралась в Лондон на выходные и они столкнулись в магловском пабе, куда оба пришли в одиночестве. Они не говорили о чувствах. Не давали обещаний. Просто проводили вместе ночи — в её кабинете, пока студенты спали, или в его лондонской квартире, куда он почти не заезжал. Сириус называл это «развлечением». Марлин — «взаимовыгодным соглашением». Оба врали себе, и оба это знали. Но Марлин после своего жениха даже и думать не хотела об отношениях, а Сириус никогда о них не думал. Это с Джеймсом в их компании было все в порядке, а он не был создан для семьи. Так он считал.

***

Платформа 9¾ в конце июня пахла паром, угольной пылью и мокрой шерстью — накрапывал дождь, и родители торопились увести детей под навес. Тонкс стояла у края платформы, сжимая в руках ручку чемодана, и смотрела на Хогвартс-экспресс, который только что доставил её в новую жизнь. Семь лет закончились. Впереди — аврорские курсы, Лондон, взрослая жизнь. Она должна была радоваться. Вместо этого ей хотелось лечь прямо на мокрый асфальт и не вставать. Римус не пришёл проводить её. Она и не ждала — с чего бы? Они не разговаривали с того самого бала. Только на уроках односложно только касательно материала. Больше они не смеялись над новыми фотографиями Гарри, которые с совой прислала Лили, не обсуждали скептически очередную «игрушку» Сириуса в виде фигуристой блондинки. Римус больше не давал ей дополнительных занятий, как было на пятом курсе, на шестом и в первом полугодии. До поцелуя. Зато пришёл Сириус. Она услышала его раньше, чем увидела, — рёв мотоцикла, разрезающий гвалт платформы. Голубой, блестящий от дождя, он вырулил прямо к арке, разделяющей магловский и магический миры, и заглох. Сириус снял шлем, тряхнул мокрыми волосами и улыбнулся ей — широко, по-мальчишески, совсем как на старых фотографиях, которые показывала Лили. Где им самим 17 лет. — Дора! Иди сюда, мелочь! Она бросила чемодан — Тед, стоявший рядом, подхватил его с обречённым вздохом — и почти бегом пересекла платформу. Сириус спешился, обнял её крепко, пахнущий кожей, бензином и дождём, и отстранил, держа за плечи. — Покажи, — потребовал он. — Что показать? — Волосы. Она вздохнула и стянула капюшон. Пепельно-серые пряди рассыпались по плечам, тусклые, как небо над Лондоном. Сириус смотрел на них секунду, другую, и его лицо изменилось — ушла вся легкомысленность, осталось что-то серьёзное, почти болезненное. — Так, — сказал он тихо. — Поехали. Прокатимся. Родители не возражали. Андромеда только махнула рукой — мол, присмотри за ней, — и Сириус, усадив Тонкс позади себя, рванул с места так, что дождь хлестнул по лицу. Они остановились на холме над городом, там, где магловские огни смешивались с редкими магическими искрами, а шум трассы оставался где-то внизу, приглушённый и далёкий. Сириус заглушил мотор, слез и протянул ей руку. Она оперлась на неё, чувствуя, как дрожат колени — не от езды, от напряжения последних месяцев. — Рассказывай, — велел он, усаживаясь прямо на мокрую траву и кивая ей на место рядом. И она рассказала. Впервые за полгода — всё, без утайки. Про омелу. Про поцелуй. Про то, как он сбежал, а она осталась стоять там одна, чувствуя себя полной дурой. Про Марлин, про библиотеку, про каждый случайный взгляд, который она ловила на себе и который ничего не значил. Про то, как любит его — до сих пор, до тошноты. Сириус слушал молча. Только желваки ходили на скулах. — И я знаю, что у них роман, — закончила Тонкс, вытирая мокрые от слёз и дождя щёки. — Все знают. Она такая... яркая. Красивая. Умная. И он с ней... с ней он не боится. А меня он поцеловал и сбежал, как от прокажённой. Значит, я просто... ошибка. Повисла тишина. Где-то внизу просигналила машина. А потом Сириус вдруг хмыкнул. Коротко, сдавленно, а затем — расхохотался в голос, запрокинув голову, и смех этот был горьким, но искренним. — Что?! — Тонкс уставилась на него, не понимая. — Дора, — выдохнул он, отсмеявшись и вытирая глаза, — Лунатик с ней не спит. — Откуда тебе знать, Блэк. Это ты всем говоришь с кем ты спишь, а он я не думаю. Они встречаются всем это видно, но он никому не скажет. — Я знаю точно, дорогая. Римус с ней не спит и не думаю, что спал. Потому что с ней сплю я. Мир покачнулся. Тонкс открыла рот, закрыла, снова открыла. — Ты... что? — Мы с МакКиннон, — Сириус развёл руками, как будто это всё объясняло, — несколько раз уже... развлекались. Это не отношения, — добавил он быстро, заметив её взгляд. — Просто секс. Никаких обязательств. Она сама так хочет. Но я знаю точно, что параллельно с Римусом у неё ничего нет. Она бы не стала. И он бы не стал. Я б не стал. Тонкс молчала. В голове был белый шум, как в магловском телевизоре, когда заканчиваются передачи. Римус не спит с Марлин. Римус и Марлин не вместе. Всё, что она напридумывала за полгода, — пепел, труха, ложь, которую её собственный страх сочинил и в которую она поверила. — Но... они всё время вместе, — прошептала она. — Она варит ему зелья. Он смотрит на неё... — Потому что она его друг, — перебил Сириус уже мягче. — Дора, она варит ему зелье облегчающее трансформаций. Понимаешь? Она единственная, кто может ему помочь, и он благодарен. Но это дружба. А ты... ты для него другое. — Откуда ты знаешь? Сириус помолчал, глядя на огни города. — Потому что он ничего не рассказал про ваш поцелуй. Потому что он всегда говорит о тебе, потому что я не дурак и вижу вас всех на сквозь. Тонкс хлюпнула носом. Волосы её, мокрые от дождя, начали медленно, едва заметно, розоветь у корней. Она не замечала этого. Сириус заметил, но промолчал. — Я разберусь, — сказал он вдруг твёрдо. — С Римусом. С Марлин. С этим чёртовым клубком, который мы все завязали. Ты, главное, не смей больше красить себя в серый. Тебе идёт розовый. Она слабо улыбнулась. — Это не краска. Ты же знаешь. — Знаю. Поэтому и говорю. Он поднялся, отряхнул джинсы от налипшей травы и протянул ей руку. Тонкс взялась за неё, чувствуя, как внутри, где полгода была пустота и холод, начинает зарождаться что-то тёплое, робкое, похожее на первый луч солнца после долгой зимы. — Поехали домой, мелочь, — сказал Сириус, заводя мотоцикл. — Тебе ещё аврорские курсы штурмовать. Она села сзади, обхватила его за пояс и уткнулась лбом в мокрую кожаную куртку. Мотоцикл взревел, и они сорвались с места, уносясь в ночной Лондон, прочь от платформы, от Хогвартса, от пяти месяцев серого цвета. А в голове у Сириуса, пока он вёл, крутилась одна и та же мысль. Он сказал «разберусь». Но он понятия не имел, с чего начать. Потому что разбираться предстояло не только с Римусом и Тонкс, но и с самим собой — и с Марлин, которая с каждой случайной ночью занимала в его жизни всё больше места, чем он готов был признать. И это пугало его сильнее, чем любой тёмный маг.