Ветки омелы

Письмо от Лили Поттер пришло первого июля. Марлин нашла его на подоконнике своей лондонской квартиры — Гринвич-авеню, третий этаж, окна на кирпичную стену соседнего дома и полоску неба, если высунуться по пояс. Конверт был кремовый, плотный, с гербом Поттеров — два оленя, скрестившие рога над щитом, — который Лили заказала у магловского гравера, потому что считала магические гербы безвкусными. Внутри лежал лист, пахнущий ванилью (Лили всегда душила письма капелькой эссенции), и несколько строк убористым, летящим почерком. «Марлин, здравствуй! Римус рассказал мне о Вас ещё в марте, а Сириус — в мае. И оба так восторженно отзывались, что я не могла не заинтересоваться. Если Вы в Лондоне на каникулах — приезжайте в Годрикову Впадину. У нас шумно, Гарри обожает гостей, а я обожаю кормить тех, кто много работает и забывает есть. Джеймс будет рад познакомиться с новой коллегой Римуса. А я буду рада просто знакомству. Искренне, Лили Поттер». Марлин перечитала письмо дважды. Римус рассказывал о Поттерах — тепло, но без лишних подробностей, как рассказывают о семье, которую любишь и одновременно немного стесняешься. Сириус не рассказывал о них почти ничего, только ронял обрывки: «Джеймс бы тебе понравился» или «Лили печёт печенье, от которого хочется жить». И этого было достаточно, чтобы понять: Поттеры — центр его вселенной, место, где он перестаёт быть аврором с татуировками и становится просто Бродягой. Единственные люди, которых он мог признать семьей. Она отложила письмо и посмотрела на свои руки. На левом запястье красовался след от ожога — вчерашнее зелье для легких травм повело себя непредсказуемо, и она схватилась за котёл голой рукой. Ничего серьёзного, но напоминание: она здесь, в Лондоне, а не в привычном Цюрихе, где всё было расписано на годы вперёд. Она свободна. И её зовут в дом, который считают центром притяжения для всех «потерянных и одиноких», как выразился Римус. Она ответила в тот же день: «Буду в субботу. Привезу печенье с лавандой и бутылку шардоне. Марлин».

***

Дом Поттеров в Годриковой Впадине стоял в конце тихой улочки, утопающей в зелени. Двухэтажный, с мансардой, увитый плющом, который Лили заколдовала не лезть в окна, но он всё равно лез. У крыльца валялся детский снитч, потерявший крыло, и пара резиновых сапог, из которых торчали стебли мяты. Марлин аппарировала на границу антиаппарационного барьера и пошла пешком, чувствуя, как высокие каблуки сапог, сегодня бордовых, утопают в гравии. В руке она несла коробку с печеньем, перевязанную бечёвкой, и бутылку магловского вина. Волосы, распущенные и схваченные с одной стороны заколкой-пером, пахли лавандовой водой, которой она ополаскивала их утром. Дверь открылась раньше, чем она успела постучать. Лили Поттер оказалась именно такой, какой Марлин её представляла по обрывкам разговоров: рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, зелёные глаза, которые смотрели оценивающе, но без враждебности, простое синее платье, испачканное мукой на боку. Она пахла ванилью и корицей, и улыбалась — открыто, по-настоящему. — Марлин! Проходите, я как раз поставила чайник. Гарри, не прыгай! Из-за её ноги выглянул мальчишка лет девяти — взлохмаченные чёрные волосы, очки, сбившиеся набок, и широкая улыбка, в которой не хватало одного переднего зуба. В руках он держал плюшевого дракона с обгоревшим крылом. — Это Гарри, — представила Лили, подталкивая сына вперёд. — Гарри, это мисс МакКиннон, она преподаёт зелья в Хогвартсе. — Вы варите зелья? — глаза Гарри загорелись. — А драконье зелье умеете? Чтобы огонь был зелёный? — Гарри, драконы не пьют зелья, — вздохнула Лили. — Мой дракон пьёт, — возразил мальчик и посмотрел на Марлин с такой надеждой, что она не выдержала. — Зелёный огонь — это сложно, — сказала она серьёзно. — Но если твой дракон согласится на синий, я могу попробовать. Гарри просиял. Внутри дом Поттеров оказался именно таким, каким она его воображала: светлым, тёплым, заваленным книгами, игрушками, старыми квиддичными перчатками и вязаными пледами. Пахло печеньем, деревом и чем-то ещё — может, счастьем. Марлин редко использовала это слово, но здесь оно казалось уместным. Лили провела её на кухню — просторную, с большим деревянным столом и окном в сад. На подоконнике стояли горшки с мятой и розмарином, на холодильнике висели рисунки Гарри: драконы, метлы, папа с мамой, дядя Сириус с мотоциклом. — Сириус не говорил, что он так важен, что его нарисовал Гарри, — заметила Марлин, усаживаясь за стол и принимая из рук Лили чашку с чаем. — О, он вообще мало о чём говорит, когда дело касается его самого, — Лили усмехнулась, садясь напротив. — Я узнала о вас от Римуса. Он сказал, что вы варите для него зелье и что вы «необыкновенная». Для Римуса это высшая похвала, знаете ли. А Сириус сказал о вашем знакомстве так вскользь, что я чуть не упустила, с какой глубиной он об этом обмолвился. Марлин почувствовала, как теплеют щёки. — Я просто делаю свою работу. — Не просто, — Лили покачала головой. — Римус годами мучился после полнолуний, а теперь хотя бы может вставать с постели на следующий день. Это не «просто работа». Это дар. Они проговорили почти час. Лили расспрашивала о Швейцарии, о зельях, о том, как Марлин оказалась в Хогвартсе. Марлин рассказывала — честно, но без лишних подробностей, чувствуя, как постепенно расслабляется под этим зелёным, внимательным взглядом. Лили не осуждала. Не жалела. Просто слушала и время от времени подливала чай. А потом в прихожей хлопнула дверь, и детский вопль «ДЯДЯ СИРИУС!» разорвал уютную тишину. Марлин вздрогнула. Лили, заметив это, едва заметно улыбнулась. — Он часто заходит, а порой и не уходит, — сказала она нейтрально. — Гарри его обожает. А для моего Джима он брат. Мы семья. Сириус вошёл на кухню с Гарри на плечах — мальчишка вцепился в его волосы и хохотал, требуя «ещё кружить». Сириус, в кожаной куртке поверх чёрной футболки, с небритой щетиной и растрёпанными волосами, выглядел как человек, который не спал всю ночь, но был совершенно счастлив. Он остановился, увидев Марлин. — О, — сказал он. — Ты здесь. — Я здесь, — подтвердила она, поднося чашку к губам. — Лили пригласила. — Лили у нас собирает всех бездомных, — Сириус опустил Гарри на пол и потрепал его по голове. — Привыкай. — Я не бездомная, — возразила Марлин. — Ты живёшь на Гринвич-авеню с видом на кирпичную стену и работаешь в школе, где ночуешь в кабинете. Ты бездомная, МакКиннон. Просто пока не признала это. Лили тихо рассмеялась и встала, чтобы достать ещё одну чашку. Гарри, потеряв интерес к взрослым, убежал в гостиную, волоча дракона за хвост. На кухне остались трое. Они сидели за столом, пили чай и ели печенье, которое Марлин испекла вчера ночью. Лили расспрашивала Сириуса о последнем аврорском рейде, он отшучивался, переводил разговор на Джеймса, который «опять гоняет своих квиддичных оболтусов», и время от времени бросал на Марлин короткие, быстрые взгляды. Она ловила их и отводила глаза. Между ними, поверх чашек, натягивалась невидимая струна — тугая, готовая зазвенеть от любого неосторожного прикосновения. Она ушла первой, сославшись на дела. Сириус вызвался проводить до калитки. На крыльце, в тени плюща, он взял её за локоть. — Ты злишься? — С чего бы? — она подняла бровь. — Не знаю. Ты всегда злишься, когда я появляюсь без предупреждения. — Я не злюсь, Блэк. Я просто не ожидала тебя здесь увидеть. Лили не сказала, что ты придёшь. — Лили никогда не предупреждает. Она считает, что сюрпризы полезны для души. Марлин фыркнула, высвобождая локоть. — Моя душа в порядке. Спасибо, что проводил. Она развернулась и пошла по гравиевой дорожке к границе антиаппарационного барьера. Он смотрел ей вслед, сунув руки в карманы, и чувствовал, как внутри что-то неприятно сжимается. Она ушла, а он остался стоять, и это было неправильно. Раньше он бы послал всё к Моргане и аппарировал следом, догнал, поцеловал прямо на улице. Но теперь... теперь он почему-то не мог. Она была права. Их связь называлась «развлечением», «взаимовыгодным соглашением». Нельзя ревновать к тому, что тебе не принадлежит. Нельзя скучать по той, с кем ты «просто спишь». Но он ревновал. И скучал. И ненавидел себя за это. Он вернулся на кухню. Лили мыла чашки, напевая что-то себе под нос. — Она хорошая, — сказала Лили, не оборачиваясь. — Знаю. — И ты влюблён. Сириус поперхнулся воздухом. — Что?! — Бродяга, — Лили повернулась, вытирая руки полотенцем, — я знаю тебя двадцать лет. Я почти пятнадцать лет живу с тобой в доме моего мужа. Ты не смотришь так на женщин, с которыми «просто спишь». — Как — «так»? — Как будто боишься, что она исчезнет, стоит тебе моргнуть. Он ничего не ответил. Просто взял с подоконника печенье — одно из тех, что принесла Марлин, с лавандой и лимонной цедрой, — и сунул в рот. Оно таяло на языке, оставляя горьковатое послевкусие.

***

Тонкс увидела Римуса через три дня после разговора с Сириусом на холме. Она шла по Косому переулку с кипой учебников для аврорских курсов — толстенных, пахнущих типографской краской и пылью, — и думала о том, что завтра первый день занятий, и она ужасно боится опоздать, не справиться, оказаться недостаточно хорошей. Волосы она с утра сделала спокойного русого оттенка. Мама, увидев её за завтраком, одобрительно кивнула и ничего не сказала. Тед пошутил, что она «уже выглядит как настоящий аврор — скучно и серьёзно». Римус стоял у витрины книжного магазина «Флориш и Блоттс» и рассматривал какой-то фолиант в потёртой обложке. На нём был твидовый пиджак, несмотря на жару, и старые ботинки со стоптанными каблуками. Он не видел её — она заметила его первой и замерла на полушаге, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. Полгода. Они не разговаривали полгода. Она могла пройти мимо. Должна была. Но ноги сами понесли её вперёд, и через несколько секунд она уже стояла рядом, разглядывая ту же витрину, хотя не видела ничего, кроме размытых корешков. — Привет, — сказала она тихо. Он вздрогнул и обернулся. В медовых глазах мелькнуло что-то — паника? радость? боль? — и тут же исчезло, сменившись привычной вежливой маской. — Тонкс. Здравствуй. — Я... я просто проходила мимо. Учебники покупала. Завтра курсы начинаются. — Слышал. Поздравляю. Повисла пауза. Тонкс смотрела на его руки — длинные пальцы, побелевшие костяшки, шрам на тыльной стороне ладони, которого она раньше не замечала. — Как ты? — спросила она, ненавидя себя за то, как жалко это звучит. — Хорошо, — он закрыл книгу, которую держал, и сунул под мышку. — Готовлюсь к новому учебному году. Марлин оставила несколько рецептов для пятого курса, очень интересные. Марлин. Имя упало между ними, как камень. Тонкс почувствовала, как внутри всё холодеет, но вспомнила слова Сириуса: «Лунатик с ней не спит. Она его друг». — Это здорово, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она талантливая. — Да. Снова тишина. Римус смотрел куда-то мимо её плеча, на витрину, на прохожих, на что угодно, только не на неё. И это было невыносимо. — Римус, — она впервые назвала его по имени после того бала, — я... я не злюсь. На тебя. За тот вечер. Он замер. Книга дрогнула в его руке. — Тонкс, не надо. — Нет, послушай. Я полгода думала, что сделала что-то не так. Что я... недостаточно взрослая, или неправильная, или просто ошибка. А теперь я знаю, что это не так. И я понимаю. Правда, понимаю. Он наконец посмотрел на неё. И в этом взгляде было столько всего — вина, тоска, нежность, отчаяние, — что у неё перехватило дыхание. — Ты не ошибка, — сказал он хрипло. — Ты никогда не была ошибкой. Это я... — Не говори, — перебила она. — Не сейчас. Просто... давай попробуем снова. Не как... не как тогда. Просто — разговаривать. Иногда. Если ты захочешь. Он долго молчал, глядя на неё. А потом кивнул — коротко, почти незаметно. — Я зайду к вам на курсы, — сказал он. — На следующей неделе. Проверить, как устроились. — Приходи, — она улыбнулась, сменив цвет волос на любимый розовый. — Я испеку печенье. — Ты не умеешь печь. — Научусь. Он улыбнулся в ответ — впервые за полгода, и от этой улыбки у неё защемило в груди. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд.

***

Июль тянулся жаркий, душный, полный гроз и неожиданных встреч. Сириус видел Марлин ещё трижды — и каждый раз случайно. В первый раз — в магловском супермаркете, куда оба зашли за кофе. Она стояла у полки с зёрнами, в кедах и рваных джинсах, с вязаной сумкой через плечо, и читала этикетку на банке, близоруко щурясь. Он подошёл сзади и выхватил банку из её рук. — Это дрянь. Бери вот этот, гватемальский. Он горчит, но правильно горчит. — Блэк, — она обернулась, и в серых глазах мелькнуло раздражение пополам с чем-то ещё. — Ты следишь за мной? — Нет. Просто маглы в этом районе пьют дерьмовый кофе, а я не могу на это спокойно смотреть. Они купили кофе. И круассаны. И посидели на скамейке в сквере, обсуждая сорта арабики и то, как трудно найти в Лондоне приличную булочную. Это было... легко. Слишком легко для двух людей, которые договорились не усложнять. Во второй раз — в Министерстве магии, куда Марлин пришла продлевать лицензию на экспериментальные зелья, а Сириус сдавал отчёт о рейде. Они столкнулись в лифте, в толпе клерков, и он, не думая, положил руку ей на поясницу — жест собственника, который она тут же стряхнула. — Мы не в Хогвартсе, Блэк. — А жаль. Она вышла на своём этаже, не оглядываясь. В третий раз — у Поттеров, куда Лили позвала их обоих на воскресный ужин. Джеймс, вернувшийся с тренировок, оказался именно таким, каким его описывала Лили: шумный, смешливый, с вечно взлохмаченными волосами и привычкой хлопать всех по плечу. Он тут же объявил Марлин «своим человеком» за то, что она привезла магловское пиво, и утащил показывать свою коллекцию квиддичных мячей. За ужином они сидели напротив друг друга — Сириус и Марлин. Между ними стояло блюдо с запечённой курицей, и каждый раз, когда их взгляды пересекались, воздух наэлектризовывался так, что даже Гарри, уплетавший картошку, почувствовал неладное. — Дядя Сириус, — спросил он с набитым ртом, — а почему ты всё время смотришь на мисс МакКиннон? Сириус подавился пивом. Джеймс заржал. Лили спрятала улыбку в салфетку. — Потому что она ест курицу вилкой и ножом, — нашёлся Сириус. — Это подозрительно. — Я из Швейцарии, — невозмутимо ответила Марлин. — Там так принято. — В Швейцарии вообще всё странно, — заявил Гарри. — за то там много драконов. После ужина, когда Лили укладывала Гарри, а Джеймс мыл посуду, Сириус вышел в сад. Марлин сидела на низкой каменной ограде и смотрела на закат. Он подошёл и встал рядом. — Ты избегаешь меня, — сказал он. — Я здесь. — Ты здесь, но ты избегаешь. Она повернула голову. Закатное солнце золотило её волосы, делало рыжеватые прожилки ярче, а серые глаза — почти прозрачными. — Блэк, мы договорились. Никаких обязательств. Ты сам это предложил. — Я помню. — Тогда в чём дело? Он не ответил. Смотрел на неё и молчал, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Дело было в том, что он больше не хотел «никаких обязательств». Он хотел просыпаться рядом с ней и видеть её очки на тумбочке, и знать, какой кофе она пьёт по утрам, и почему у неё грустнеют глаза, когда она думает, что никто не видит. Он хотел, чтобы она перестала называть его Блэком и назвала по имени. Он хотел... — Ни в чём, — сказал он. — Просто... можно я зайду к тебе завтра? Выпить кофе. Она долго смотрела на него. А потом кивнула. — Кофе у меня есть. Гватемальский. — Я помню. Он развернулся и ушёл в дом, оставив её одну с закатом. Марлин смотрела ему вслед и думала о том, что «выпить кофе» в их случае никогда не означало просто кофе. И что она согласилась. И что ей страшно — до дрожи в пальцах, — потому что с каждым днём этот невозможный, травмированный, невыносимый человек занимал в её жизни всё больше места. А она поклялась себе после Швейцарии, что больше никогда никому не позволит занять так много места. Тем более Блэку, который с первого взгляда на случайные связи только и годился. Закат догорел. Она встала и пошла прощаться. Пора было спрятаться в свод пещеру.