Ветки омелы

Рождественское утро в Годриковой Впадине началось с крика. — ДРАКОН! МНЕ ПОДАРИЛИ ДРАКОНА! Гарри Поттер, в пижаме с изображением снитчей и с всклокоченными после сна волосами, влетел в спальню родителей, размахивая сделанным из кожзама существом с перепончатыми крыльями и блестящей чешуёй. Дракон был размером с крупную кошку, изумрудно-зелёный, с золотыми глазами и крошечными крыльями, которые трепетали, если дёрнуть за верёвочку на спине. Из пасти, если нажать на живот, вырывалась струйка холодного пара — «ледяное дыхание», как было написано на бирке. Лили, разбуженная воплем сына, села в постели и улыбнулась. — Вижу, Санта тебя услышал. — Он настоящий! — Гарри прижал дракона к груди. — Я знал! Я всегда знал! Джеймс, зевающий и лохматый, выглянул из-под одеяла. — Сын, я слышал, что Санте помогала Марлин выбрать дракона. — Тогда мисс МакКиннон — лучшая! — заявил Гарри и убежал показывать дракона остальным подаркам под ёлкой. Лили рассмеялась, откидываясь на подушки. — Кажется, у тебя появился конкурент, — заметила она, глядя на мужа. — У меня всю жизнь конкуренты, — проворчал Джеймс, но в его голосе была только нежность. — Сириус, теперь вот Марлин. Главное, чтобы Гарри не решил на ней жениться раньше Бродяги. — Думаешь, Сириус решится? Джеймс помолчал, глядя в потолок. — Он уже решился. Просто ещё не придумал, как красиво сделать предложение. Они знакомы меньше года, но как будто она была в нашей компании всю жизнь. - Джеймс потянулся в постели, - он сошел с ума, хочет ей надеть фамильный перстень на безымянный палец. Лили ничего не ответила, а лишь посмотрела на свою руку. На правой руке на безымянном пальце было три кольца. Золотое кольцо с пятью рубинами и узорами похожими на венок - фамильное кольцо Поттеров. Однажды Джеймс спросил ее станет ли она его женой и леди Поттер. А на ней была короткая майка с рок группой, сережка в пупке и такие короткие шорты, что можно было увидеть ягодицы, а он посреди маггловского парка предлагал ей стать представительницей древнего рода. Она сказала да и через пол года он надел ей еще одно кольцо на палец. Серебряное, очень простое с виду, как она хотела, но внутри эльфийская клятва, которая защищает их семью. У Джеймса на том же пальце было такое же. И третье кольцо дорогое новое с бриллиантами Джеймс подарил ей на рождение сына.

***

Снег шёл весь день. Крупные, пушистые хлопья ложились на крыши, на голые ветви деревьев, на плечи прохожих, спешащих по своим рождественским делам. В Годриковой Впадине было тихо и бело, только из труб домов вился дымок, да кое-где слышался смех детей, вышедших лепить снеговиков. Гости начали собираться к полудню. Первыми пришли Тонкс и её родители. Андромеда, элегантная и сдержанная, в тёмно-синем платье, держала Теда под руку — тот, как всегда, выглядел так, будто только что вышел из магловского паба: добродушный, слегка растрёпанный, с неизменной улыбкой. Тонкс, в простом бордовом свитере и юбке, с волосами, которые она честно пыталась удержать в нейтральном русом, но которые то и дело вспыхивали розовым у корней, несла коробку с печеньем. — Я испекла, — объявила она с порога, протягивая коробку Лили. — Оно, наверное, ужасное. Но я старалась. Лили заглянула внутрь. Печенье было неровным, местами подгоревшим, но старательно украшенным разноцветной глазурью — звёзды, ёлки и что-то, отдалённо напоминающее луну. — Оно прекрасно, — сказала Лили искренне. — Римус будет в восторге. Тонкс покраснела, и волосы её окончательно сдались, став ярко-розовыми. Сириус и Марлин появились вместе, запорошенные снегом. Он — в своей неизменной кожаной куртке, из-под которой выглядывал ворот грубой вязки. Она — в длинном вязаном пальто цвета спелой вишни, в сапогах на высоком каблуке и с заколкой в виде серебряной снежинки в волосах. — Мы принесли вино, — объявил Сириус, вручая Джеймсу бутылку. — Магловское, красное. Марлин говорит, к гусю самое то. — Марлин права, — кивнула Лили, принимая у неё свёрток с подарками. — Проходите, грейтесь. Гарри уже час спрашивает, когда придёт «мисс МакКиннон с дядей Сириусом». — Мы теперь идём в комплекте? — хмыкнул Сириус, стряхивая снег с волос. — Давно, — ответила Марлин, не глядя на него. — Просто ты последним узнал. Римус пришёл последним. Он стоял на крыльце, отряхивая снег с твидового пиджака, и выглядел бледнее обычного — но не от усталости или близости полнолуния. От волнения. Он поправил шарф, глубоко вздохнул и толкнул дверь. В прихожей его встретила Тонкс. Они замерли друг напротив друга — она с печеньем в руках, он с бутылкой магловского сидра. В гостиной смеялся Гарри, звенели бокалы, потрескивал камин, но здесь, в маленькой прихожей, было тихо, как в храме. — Привет, — сказала она. — Привет. — Он протянул ей бутылку. — Это сидр. Лили просила принести что-нибудь лёгкое. — Хорошо. — Она взяла бутылку, их пальцы соприкоснулись. — Я испекла печенье. — Я помню. Ты обещала. — Оно ужасное. — Я не сомневаюсь. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всегда теплело в груди. — Но я всё равно его съем. Всё до крошки. Волосы Тонкс стали ярко-розовыми, как леденцы, которые Гарри развесил на ёлке.

***

Омела висела в дверном проёме между гостиной и столовой. Лили повесила её накануне вечером, тщательно выбрав самую пышную ветку с крупными белыми ягодами. Она перевязала её алой лентой и закрепила так, чтобы никто не мог пройти мимо, не заметив. Гарри, увидев омелу утром, спросил, зачем она висит так низко. — Чтобы никто не промахнулся, — ответила Лили, подмигивая. Весь день гости ходили через этот проём — кто-то нарочно, кто-то случайно. Джеймс, проходя, поцеловал Лили, и Гарри зааплодировал. Тед поцеловал Андромеду, и та, вопреки обычной сдержанности, улыбнулась. Сириус, проходя с бокалом вина, демонстративно обошёл омелу стороной, за что получил от Марлин тычок в бок. — Трусишь, Блэк? — Берегу момент, МакКиннон. Римус и Тонкс избегали этого проёма весь день. Они сидели в гостиной, помогали Лили накрывать на стол, играли с Гарри в плюшевого дракона — делали что угодно, лишь бы не оказываться вдвоём под белыми ягодами. Но Лили Поттер была терпеливой женщиной и хорошим стратегом. Когда начало смеркаться и за окном зажглись первые звёзды, она подошла к Римусу, который стоял у книжного шкафа, делая вид, что изучает корешки. — Римус, — сказала она тихо, — там, кажется, Тонкс вышла на крыльцо подышать. Ей холодно, а шарф она забыла. Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось всё: страх, надежда, благодарность. — Лили, ты... — Я просто передаю информацию. — Она улыбнулась и отошла. Римус взял с вешалки свой шарф — тот самый, грубой вязки, с чабрецом в кармане для запаха, — и вышел на крыльцо. Снег падал медленно, вертикально, как в немом кино. Тонкс стояла на крыльце, обхватив себя руками, и смотрела на заснеженный сад. Волосы её, сейчас медово-золотые, были припорошены снежинками, которые таяли, не долетая до кожи. Она услышала шаги, но не обернулась. — Ты забыла шарф, — сказал Римус, подходя. — Я не забыла. Лили его спрятала, чтобы у тебя был повод выйти. Он усмехнулся — тихо, хрипло. — Она неисправима. — Да. Но я ей благодарна. Она повернулась к нему. Снежинки запутались в его русых волосах, в проседи на висках, легли на плечи твидового пиджака. Он смотрел на неё — без привычной маски, без страха, — и в серо-голубых глазах было столько всего, что у неё перехватило дыхание. — Я получил твой ответ, — сказал он. — На письмо. — И? — И я хочу сказать это вслух. То, что написал. Потому что ты заслуживаешь слышать это, а не читать. Он шагнул ближе — так близко, что она чувствовала тепло его дыхания. Протянул руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся её щеки. Она замерла. — Нимфадора Тонкс, — начал он, и голос его дрожал, но не срывался, — я люблю тебя. Я люблю тебя с того самого бала, а может, и раньше. Я люблю тебя, несмотря на всё, что я есть и чем пугаю сам себя. Я люблю тебя и хочу быть с тобой — не вопреки моим страхам, а вместе с ними. Если ты всё ещё готова... бояться вместе. Она не ответила словами. Она просто поднялась на цыпочки, обвила руками его шею и поцеловала. Поцелуй был не таким, как в тот первый раз — отчаянным, полным недосказанности. Он был тёплым, уверенным, настоящим. Римус обнял её, притянул к себе, и она почувствовала, как его руки дрожат, но не отпускают. Снег падал на их волосы, на плечи, на сплетённые пальцы, а они стояли на крыльце и целовались, не замечая ничего вокруг. Когда они наконец отстранились, волосы Тонкс сияли ярко-розовым — цветом абсолютного, безоглядного счастья. — Я люблю тебя, — выдохнула она. — И мне не страшно. Совсем. Он улыбнулся — и впервые за долгие годы эта улыбка была по-настоящему счастливой. — Значит, договорились. Вместе. — Вместе. Они ещё долго стояли на крыльце, обнявшись, и смотрели, как падает снег. А над их головами, прикреплённая к дверному косяку Лили, тихо покачивалась ветка омелы с белыми ягодами. Сириус и Марлин наблюдали за ними из окна гостиной. Они стояли у самого стекла, почти скрытые портьерой, и смотрели, как Римус и Тонкс целуются под снегом. Марлин улыбалась — мягко, без привычной иронии. Сириус обнимал её за плечи, прижимая к себе. — Лунатик наконец-то перестал быть идиотом, — сказал он негромко. — Не тебе говорить об идиотах, Блэк. Ты сам признался мне в любви только после того, как напился вдрызг. — Я работаю над собой. — Знаю. — Она повернулась к нему, и метаморфит на её пальце вспыхнул красным. — И у тебя получается. Медленно, но получается. Он посмотрел на неё — на её серые глаза, на снежинку, запутавшуюся в волосах, на очки в красной оправе, которые она надела сегодня «для праздничного настроения». И вдруг сказал то, что давно вертелось на языке, но никак не находило выхода: — Спасибо. — За что? — За то, что поверила в нас. За то, что не дала мне сбежать. За условия. За то, что ждала. За то, что ты здесь. Она улыбнулась — не сдержанно, а широко, по-настоящему. — Это не благотворительность, Блэк. Я здесь, потому что хочу быть здесь. С тобой. С твоими татуировками, твоим мотоциклом, твоим братом и твоим мрачным домом. Со всем этим...не радужным мракобесием. Он рассмеялся — тихо, хрипло, — и поцеловал её. Прямо у окна, на виду у всего дома, пока за стеклом падал снег, а на крыльце Римус и Тонкс всё ещё стояли обнявшись. Лили, проходя мимо с подносом, увидела их и улыбнулась. Джеймс, заметив улыбку жены, подошёл и обнял её сзади. Рождественский ужин был шумным, долгим и счастливым. Стол ломился: запечённый гусь, картофель с розмарином, клюквенный соус, пироги с мясом и яблоками, пудинг, печенье (в том числе то самое, неровное, испечённое Тонкс, которое Римус демонстративно съел первым и похвалил). Гарри, уставший от впечатлений, уснул прямо за столом, положив голову на плюшевого дракона, и Джеймс унес его в спальню, укрыл одеялом и поцеловал в лоб. Взрослые остались в гостиной. Камин горел, свечи на ёлке мерцали, в бокалах искрилось шампанское (и тыквенный сок для Тонкс, которая завтра с утра была на дежурстве). Регулус сидел рядом с братом — не в углу, не в тени, а у камина, с бокалом в руке. Он мало говорил, но слушал, и иногда на его лице мелькало что-то похожее на покой. Лили поднялась, держа бокал. — Я хочу сказать тост, — объявила она, и голос её, обычно мягкий, звучал звонко и уверенно. — За любовь, которая приходит, даже когда её не ждёшь. За любовь, которая не боится шрамов, полнолуний и татуировок. За любовь, которая выбирает остаться, даже когда проще уйти. За всех вас. Она обвела взглядом гостей. Тонкс, сидящая рядом с Римусом, их переплетённые пальцы. Марлин, привалившаяся к плечу Сириуса, и метаморфит на её руке, сияющий золотом. Регулус, поднявший бокал вместе со всеми. Джеймс, смотрящий на неё с такой нежностью, что у неё защемило сердце. — За нас, — сказала она. — За семью, которую мы построили. — За семью! — хором отозвались все, и бокалы сошлись со звоном. Регулус, сделав глоток, вдруг улыбнулся. Не криво, не горько, а по-настоящему — легко и светло. Сириус, заметив это, ничего не сказал, только чуть крепче сжал плечо брата. Вечер тянулся долго, наполненный разговорами, смехом и тихим потрескиванием камина. За окном падал снег, укрывая Годрикову Впадину белым одеялом. В доме Поттеров было тепло, уютно и полно любви — той самой, что не боится трудностей, шрамов и времени. Когда гости начали расходиться, Лили подошла к окну и посмотрела на следы на снегу — от мотоцикла Сириуса, от сапог Марлин, от ботинок Римуса, от её собственных туфель, в которых она выбегала встречать гостей. — О чём думаешь? — спросил Джеймс, подходя и обнимая её. — О том, что дом — это не стены, — ответила она. — Дом — это люди. И у нас их много. Он поцеловал её в макушку. — У нас их целая армия. — И это лучшее, что могло с нами случиться. Свечи на ёлке догорали. Ветка омелы тихо покачивалась в дверном проёме. А над Годриковой Впадиной, в рождественском небе, зажигались первые звёзды — яркие, чистые, как обещание нового года.