Ветки омелы

Декабрь в Лондоне выдался снежным. Больше месяца Мароин просыпалась на площади Гриммо, в огромной кровати с балдахином, под вязаным пледом, который Сириус стащил с дивана в библиотеке и торжественно водрузил на спальное место со словами: «Тут холодно, а ты вечно мёрзнешь». Её сапоги стояли в прихожей — все четыре пары, вся ее странная обувь теперь заполонила тумбу в коридоре. Её книги расползлись по полкам библиотеки, смешиваясь с древними фолиантами Блэков. Первые маггловские книги, которые она уверенно поставила рядом с томиками по черной магии. Она шутила, что Джейн Остин создает баланс. Её ворон облюбовал карниз в гостиной и будил Сириуса карканьем ровно в семь утра, за что тот грозился сварить из него суп, но стоило ему увидеть рядом спящую Марлин желание посылать угрозы пропадало. Он наклонялся к спящей женщине, целовал ее и шептал ей на ухо, что любит ее. Она не переезжала официально. Просто однажды вечером Сириус сказал: «Зачем тебе возвращаться в ту конуру с видом на кирпичную стену, когда здесь целый дом?» — и она не нашла возражений. Квартира на Гринвич-авеню осталась за ней — на всякий случай, как запасной аэродром, — но ночевала она теперь только на Гриммо. Готовила на огромной мрачной кухне, которую Кикимер считал своей вотчиной (и ворчал, когда она переставляла его кастрюли). Варила зелья в подвале, переоборудованном под лабораторию. Вязала в библиотеке, устроившись в кресле, которое Сириус уже называл «её». Дом менялся. Не быстро, не радикально — но менялся. На окнах появились светлые зановески и шторы с принтами Ульяма Морриса. На каминной полке в гостиной поселилась ракушка — та самая, которую она носила как заколку, а потом просто оставила. В воздухе, поверх вековой пыли и сладковатого запаха старых духов, теперь витал аромат лаванды, кофе и корицы. Сириус, возвращаясь с рейдов, втягивал этот запах и чувствовал, как отпускает напряжение. Дом на площади Гриммо переставал быть мавзолеем. Он становился живым. — Ты захватила мою территорию, МакКиннон, — сказал он однажды утром, обнаружив в ванной её вязаную мочалку и всевозможные баночки у которых давно появилось свое место. — Твоя территория была унылой и пахла пылью, — ответила она, не отрываясь от книги. — Я её улучшила. — Я не жалуюсь. Она подняла глаза и увидела, что он улыбается — по-настоящему, без привычной иронии. — Я знаю, — сказала она мягко. — Именно поэтому я здесь.

***

Лили Поттер готовилась к Рождеству с размахом, достойным Хогвартса. Гирлянды из еловых веток, перевитые золотыми лентами. Свечи на каждом подоконнике. Гора подарков в гостиной, которые Гарри пытался трясти и угадывать содержимое (Лили заколдовала их, но мальчик всё равно прижимался ухом к коробкам и слушал, не шуршит ли что). И конечно, омела. Она висела в дверном проёме между гостиной и столовой — пышная, с белыми ягодами, перевязанная алой лентой. Лили повесила её с умыслом, который не скрывала. — В этом году под ней поцелуются все, — заявила она за ужином, и Джеймс поперхнулся супом. — Лили, ты сваха, — простонал он. — Настоящая магическая сваха. — Я просто создаю условия, — невозмутимо ответила она. — А выводы люди делают сами. Гарри, услышав про омелу, немедленно потребовал объяснений. Лили рассказала ему старую легенду — про то, что омела приносит удачу и любовь тем, кто целуется под ней. Мальчик выслушал, подумал и выдал: — Значит, дядя Сириус и мисс МакКиннон должны целоваться под ней каждый день. Им нужно много удачи. — Почему это? — удивился Джеймс. — Потому что дядя Сириус всё время вляпывается в неприятности. А мисс МакКиннон его спасает. Как в тот раз, когда он превратил чайник в хорька, а она превратила его обратно. Лили расхохоталась. Джеймс покачал головой, но в глазах его плясали смешинки. — Ладно, — сказал он. — Пусть целуются. Лишь бы чайники не страдали.

***

Римус Люпин писал письмо три дня. Он сидел в своей комнате в Хогвартсе, за старым дубовым столом, заваленным книгами и пергаментами, и смотрел на чистый лист. Рядом стояла чашка с остывшим чаем. Он начал писать во вторник вечером. Порвал. Начал снова в среду утром. Порвал. В четверг, после бессонной ночи, он сел и написал всё сразу, без правок, без остановок, выплёскивая на пергамент то, что носил в себе месяцами. «Дорогая Дора. Я не умею писать такие письма. Наверное, их вообще никто не умеет писать — писем, в которых говоришь правду, страшную и некрасивую, и надеешься, что тот, кто прочтёт, не отвернётся. Я люблю тебя. Это первое и самое важное. Я люблю тебя с того самого бала, а может, и раньше — с того дня, когда ты на пятом курсе превратила перо МакГонагалл в хорька и смотрела на неё с таким вызовом, будто говорила: «Ну попробуй, накажи». Я полюбил тебя тогда и с тех пор только убеждался, что ты — лучшее, что случалось в моей жизни. Но есть второе. То, что я прятал, скрывал, пытался задавить. Я оборотень, Дора. Каждый месяц, в полнолуние, я превращаюсь в зверя. В существо, которое не различает друга и врага, которое рвёт и крушит всё на своём пути. Зелье Марлин помогает — я остаюсь в сознании, контролирую себя, но суть не меняется. Я опасен. Я всегда буду опасен. Ты молода, красива, талантлива. У тебя впереди карьера, друзья, целая жизнь. Ты можешь выбрать любого — нормального, безопасного, того, кто не будет запираться в подвале раз в месяц и выходить оттуда с новыми шрамами. А выбираешь меня. И я не понимаю, почему. Я боюсь. Боюсь, что однажды ты посмотришь на меня после полнолуния и увидишь не Римуса, а чудовище. Боюсь, что моя сущность испортит тебе жизнь, карьеру, будущее. Боюсь, что ты пожалеешь. Но ещё больше я боюсь потерять тебя. Я не умею быть в отношениях. Я не умею быть лёгким, беззаботным, романтичным. Я буду волноваться, когда ты на заданиях. Буду просыпаться в холодном поту после кошмаров о войне. Буду старше, больнее, сложнее, чем кто-либо другой. Но если ты готова принять меня таким — со всеми страхами, шрамами и полнолуниями, — я обещаю тебе одно: я никогда не уйду. Я буду рядом столько, сколько ты позволишь. Я буду любить тебя так сильно, как только способен. Я не прошу ответа прямо сейчас. Просто... прочитай. И если захочешь — приходи на Рождество к Поттерам. Я буду ждать под омелой. Не потому что Лили повесила её с хитрым прищуром. Потому что я хочу начать новый год правильно. С тобой. Твой Римус. P.S. Я всё ещё жду печенье. Но теперь — с особой надеждой». Он перечитал письмо один раз. Потом второй. Хотел порвать — слишком откровенно, слишком уязвимо, — но вместо этого запечатал конверт и отдал сове, пока не передумал. Сова улетела в лондонскую ночь, унося с собой его страх и его надежду.

***

Тонкс получила письмо утром в пятницу. Она сидела на подоконнике в родительском доме, пила чай и смотрела на снег за окном. Сова постучала в стекло, и она, увидев знакомый почерк, едва не выронила чашку. Читала долго. Перечитывала. Потом ещё раз. А потом заплакала — впервые за много месяцев, не от боли, а от облегчения. От того, что он наконец сказал это. Что он боится, но всё равно идёт вперёд. Что он выбрал её — не вопреки своим страхам, а вместе с ними. — Дора, что случилось? — Ничего, мам. — Она прижала письмо к груди. — Всё хорошо. Просто... очень хорошо. Андромеда посмотрела на дочь, на её светящееся лицо, на разноцветные волосы — и улыбнулась. — Это от него? От Люпина? — Да. — Хороший человек, — сказала Андромеда спокойно. — Сложный, но хороший. Пригласи его к нам на ужин. Отец будет рад пообщаться с ним не просто как с лучшим другом Сириуса. Тонкс кивнула, не в силах говорить. А потом схватила перо и написала ответ — короткий, на одном дыхании: «Я приду. Под омелу. С печеньем. Оно всё ещё ужасное, но я старалась. Твоя Дора. P.P.S. Я люблю тебя. Давно. И мне не страшно».

***

За три дня до Рождества Регулус Блэк переступил порог дома на площади Гриммо с последней картонной коробкой в руках. Он появлялся после того разговора чаще — не каждый день, но несколько раз в неделю. Приходил к ужину, иногда оставался на ночь в своей старой комнате (Сириус не трогал её все эти годы, и она стояла, как музей). Марлин поила его зельем от мигрени, Сириус подкалывал насчёт «вечно скорбного вида», но в голосе его была только теплота. И от зелий Марлин он стал спать и как будто прощать себя самого. В этот раз Регулус пришёл днём, когда Сириус был дома. Марлин сидела в библиотеке с вязанием, Сириус читал газету, в камине потрескивал огонь. — Я принёс кое-что, — сказал Регулус, ставя коробку на стол. — Из старого. Из того, что сохранил. Он открыл коробку. Внутри лежали вещи — немного, но каждая была на вес золота. Старые письма, пара книг, серебряная ложка с гербом Блэков. И фотография. Регулус достал её — маленькую, в потускневшей рамке, — и молча поставил на каминную полку. На фотографии двое мальчиков стояли в саду. Старший — черноволосый, с дерзкой улыбкой, в мятой рубашке — держал за плечи младшего, бледного и серьёзного, но улыбающегося краешком губ. Они были похожи и непохожи одновременно — две стороны одной медали. Сириус подошёл к камину. Долго смотрел на фото, не говоря ни слова. — Я думал, все снимки уничтожили, — сказал он наконец хрипло. — Я спрятал этот. Ещё до того, как ушёл к Пожирателям. — Регулус стоял рядом, глядя на фотографию. — Не знаю, зачем. Наверное, хотел помнить, кем мы были. До всего. Что люблю тебя. Сириус молчал. Потом повернулся к брату и, не говоря ни слова, обнял его — крепко, по-настоящему, как не обнимал с детства. Регулус замер на секунду, а потом ответил — неуклюже, но искренне. - Я скучал по тебе всегда. И любил. Даже тогда, когда полоснул тебя Сектумсемпрой. - Если б ты не любил, - усмехнулся Регулус, - ты бы отрезал руку, а ты лишь оставил шрам. Марлин, наблюдавшая за ними из кресла, отвернулась к окну, пряча улыбку. Она знала: этот момент они запомнят навсегда. Когда братья разомкнули объятия, Регулус, пытаясь вернуть самообладание, сухо кашлянул. — Я планирую сегодня уже ночевать тут окончательно. Если ты не против. — Против? — Сириус фыркнул. — Я только этого и жду. Повсюду вязаные салфетки, лаванда и ракушки. Мне нужны союзники оборонятся. Регулус позволил себе лёгкую усмешку. — Ты забыл. Я планировал сменить любимый чёрный на это... радужное мракобесие. Марлин как раз в этом эксперт. Так, что не обещаю, что в этой битве мы будем на одной стороне. — Эксперт? — Марлин повернулась от окна, и в её серых глазах блеснул вызов. — Я гуру радужного мракобесия, Блэк-младший. И ты ещё будешь меня благодарить, когда этот дом перестанет выглядеть как декорация к похоронам. Сириус застонал. — Они спелись. Моргана, они спелись. Я окружён. Регулус и Марлин переглянулись — и расхохотались. С Марлин в стенах дома на площади Гриммо начал звучать настоящий, искренний смех.

***

Предрождественский ужин у Поттеров состоялся двадцать третьего декабря. Лили превзошла саму себя: запечённый гусь с яблоками, картофель с розмарином, три вида пирогов и, конечно, фирменное печенье в виде звёзд и ёлок. Гарри в костюме дракона (том самом, что связала Марлин) носился вокруг стола, размахивая хвостом и чуть не сбив графин с тыквенным соком. Собрались все. Сириус и Марлин пришли вместе — он держал её за руку, и на её пальце поблёскивало кольцо из метаморфита, сегодня розовое. Тонкс появилась в простом синем платье, с фиолетовыми волосами и букетом ромашек — тех самых, что подарил ей Римус, зачерованых и бережно сохранённых из которых она сделала венок. Римус пришёл последним, на удивление, не в своем обычном пиджаке, а в свитере который ему подарила Марлин, с бутылкой магловского вина и смущённой улыбкой. Регулус сидел рядом с братом — впервые за общим столом, не в углу, не в тени. Он мало говорил, но слушал внимательно, и иногда в его тёмных глазах мелькало что-то похожее на покой. Джеймс поднял бокал. — За семью, — сказал он просто. — Не ту, в которой родился. Ту, которую выбрал. Все выпили. Гарри чокнулся со всеми своим тыквенным соком и заявил, что когда вырастет, у него будет самая большая семья в мире — «чтобы на Рождество стол ломился». Лили потрепала его по голове и пообещала, что так и будет. После ужина все переместились в гостиную. Камин горел, на ёлке мерцали заколдованные свечи, в воздухе пахло хвоей и корицей. Тонкс и Римус сидели на диване, почти касаясь плечами. Сириус и Марлин устроились в кресле — она полулежала, привалившись к его груди, он перебирал её волосы. Регулус и Джеймс обсуждали что-то у книжного шкафа. Лили стояла у окна, глядя на снег, и улыбалась. — О чём думаешь? — спросил Джеймс, подходя и обнимая её за плечи. — О том, что всё получилось, — ответила она тихо. — Не сразу. Не просто. Но получилось. Он поцеловал её в висок. — Это потому что ты не давала им сдаваться. — Нет. — Она покачала головой. — Это потому что они сами не захотели сдаваться. Любовь — это выбор, Джеймс. Они выбрали. Ветка омелы над дверным проёмом тихо покачивалась, и белые ягоды поблёскивали в свете камина. Она ждала своего часа. До Рождества оставался один день.