Голод

      Шоу «Stars on Ice», сборная Соединенных Штатов, созвездие олимпийских чемпионов, которые выходят на лёд под софитами, и каждый из них сияет ярче предыдущего.       Эмбер скользит в платье, расшитом тысячами страз, и её вращения похожи на застывшие молнии — резкие, ослепительные, опасные. Алиса Лью, юная золотая вспышка, дерзкая, яркая, недосягаемая мечта, выписывает тройной аксель с такой лёгкостью, будто никогда не знала гравитации. Изабо, как статуэтка из чистого хрусталя, замирает в спирали, и её руки тянутся к чёрному бархату купола арены и сотням вспышек фотокамер.       Но главная звезда этого кабаре — Илья Малинин.       Чудовище катается вполсилы — так говорит график, так решают врачи, так приказывает отец.       — Не трать лишнюю кровь, это всего лишь шоу, — но даже вполсилы он выглядит так, будто лёд горит под его коньками, а воздух плавится от его движений. Каждый жест — обещание. Каждый прыжок — почти неприличная демонстрация того, на что способно тело, которое больше не подчиняется законам человеческой физики.       Пётр Гуменник теперь всегда рядом, рядом. Он в зелёном костюме, без страз, без лишнего блеска, он тень звезды, лицо сопровождения, донор, который зачем-то умеет прыгать четверной тулуп.       Гуменник неплохо влился в коллектив — Алиса улыбается ему за кулисами, Изабо спрашивает про Москву, Эмбер молча ставит рядом свою сумку с коньками.       Но он не свой. Он чужой среди этих сверкающих, улыбающихся людей, которые всё знают и всё понимают.       В этом кабаре самый красивый из них пьёт кровь по ночам, а самый угрюмый — эту кровь ему даёт.       Софиты бьют в глаза, музыка гремит — то ли чья-то опера, то ли саундтрек к фильму, где любовь всегда побеждает, но никто не уточняет, какой ценой.       Лёд отражает огни, и отражения множатся, создавая иллюзию параллельного мира — мира, где Илья не монстр, а просто принц, спустившийся на арену, чтобы подарить зрителям минуту чистого, незамутнённого восторга.       Пётр наблюдает за ним с края катка, когда его собственный наигранно весёлый и счастливый номер откатан.       В руках — бутылка с электролитами и маленький лейкопластырь, спрятанный в кармане на случай, если вампир сорвётся, если многолюдье, вспышки, запахи живых тел — Эмбер, пахнущая слишком тяжело для миловидной девушки, прошибающий насквозь аромат её парфюма, Изабо с её сладкими мистами и пудрами, Алиса с запахом какого-то кислого десерта — ударят в голову сильнее, чем обычно. Пётр готов подставить руку, но кровь не требуется. Илья катается как заведённый — чисто, сухо, без намёка на тот голод, который чуть не убил донора в Милане.       Но Гуменник видел его глаза. Между номерами, в коридоре, когда никто не смотрит. Красные. Голодные. Смотрящие на Эмбер, на её шею, когда она наклоняется, чтобы поправить шнурки.       — Прекрати, красота должна жить, — и тогда Пётр делает шаг вперёд, становится между ними, и Илья сразу успокаивается — не от крови, а от запаха, оттого, что знакомый донор рядом, что не нужно искать новую жертву.       Шоу продолжается. Блеск страз, музыка, аплодисменты. Илья — король, куртизанка, драгоценность, которую никто не может купить, но многие хотели бы украсть на одну ночь.       Гуменник — его тень, его страж, его ходячий контейнер с биоматериалом, который никто не замечает. И в блеске софитов, в отражениях льда двое молодых полуживых людей смотрят друг на друга так, как смотрят только те, кто делит на двоих одну смерть.       Пётр принял эту игру, принял, потому что награда всегда была прекрасна.       Между первым и вторым отделением, когда лёд заливают заново, а зрители пьют шампанское в фойе, Пётр находит Илью в полумраке служебного коридора. Малинин замер, прижавшись спиной к стене, и его глаза, чуть красные, смотрят сквозь стену, сквозь бетон, сквозь декорации туда, где Андрей пьёт воду у автомата и поправляет выбившуюся прядь, обнажая шею.       Пётр не спрашивает о его состоянии, о его болезненном выпаде сейчас из четверного. И вместо того, чтобы отступить, вместо того, чтобы позвать Романа или сделать вид, что ничего не происходит, он хватает Илью за запястье и уводит его вглубь лабиринта, за декорации, за ящики с костюмами, туда, где никто не ходит, где воздух холодный, а единственный источник света — красная лампа аварийного выхода.       — Ты чего творишь? — шипит Пётр, прижимая Илью спиной к холодной стене, и его голос дрожит совсем не от страха. — На людей смотришь? При всех?       Илья не отвечает. Его глаза уже чуть красные, и он смотрит не на донора, а куда-то сквозь него — туда, где остались живые, пахнущие, такие желанные тела. Пётр сжимает его плечи сильнее, почти до боли.       — Смотри на меня, — знакомая сталь — та самая, которая пробивает даже вампирскую отрешённость.       Илья переводит взгляд на Петра, и в этом взгляде — ничего человеческого. Только голод и желание сомкнуть челюсти на чём-то живом, тёплом, пульсирующем.       Пётр не отводит глаз. Он делает то, что пришло в голову без всякого плана — он наклоняется и целует Илью.       Пётр смотрит на него — на это бледное, искажённое голодом лицо, на эти красные глаза, на эти губы, которые сейчас готовы разорвать человеческую шею. И думает: какой же ты красивый, когда голодный.       А Илья не хочет этого поцелуя. У него нет желания, нет похоти, нет той липкой, тёплой тяги, которую Гуменник иногда чувствовал к другим людям. Но Петя знает, что работает. Знает, что его губы, его дыхание, его близость могут остановить Илью там, где не поможет никакая кровь.       Илья не сопротивляется. Не потому, что хочет, а потому, что этот поцелуй — странный, агрессивный, почти болезненный — отвлекает его от запаха Андрея, от его шеи, от всего того, что минуту назад казалось единственно важным. Язык Петра врывается в его рот без спроса, грубо, влажно, и это ощущение — чужой рот, чужой вкус, чужой запах — заполняет сознание, вытесняя голод.       Я здесь, я рядом, я нужнее тебе, чем любой другой живой человек.       Илья отвечает — не сразу, нехотя, но отвечает. Его язык встречается с языком Петра, и во рту становится тесно от двоих, от слюны, которая собирается в уголках губ, от звуков — влажных, утробных, неприличных, которые не вписываются ни в этот коридор, ни в этот вечер, ни в эти их необозначенные отношения.       Клыки Ильи, ещё выдвинутые, царапают язык донора, и он чувствует привкус крови — своей собственной, тонкой, едва заметной, и от этого привкуса Илья замирает на секунду, прикрывает глаза, мычит от удовольствия во влажные губы, и в этой паузе Пётр чувствует, как голод отступает, как тело вампира расслабляется, уступая чему-то другому, более примитивному — волнующей близости.       Илья отрывается, переводит дыхание, а Петя всё ещё тянется за его губами. Они стоят в темноте за кулисами, и их лица в паре сантиметров друг от друга. Губы Гуменника блестят, на нижней губе — маленькая царапина от клыка, и кровь, смешанная со слюной, собирается в красную каплю, которую Пётр слизывает, не думая, снова забивая взгляд Ильи волнующей краснотой.       — Успокоился? — Гуменник недоволен, он только притёрся, только чуть обнял его, чуть погладил кожу под рубашкой, буквально впитал в себя сладкий стон, и тут всё кончилось.       — Ты… — начинает Илья и замолкает, потому что не знает, какое слово прицепить к этому «ты». Но он так же не рад очнуться прижатым к стене этим… этим.       — Я знаю, — перебивает Пётр, и в его голосе усталость, злость и что-то похожее на нежность, которую он сам себе никогда не простит. — Я тупой мешок с костями. Но я, кажется, могу тебя успокоить без вреда твоим родителям. Посмотри, ты ни на кого не напал, и даже я вполне цел. Это прогресс, Малинин.       Он убирает руки с талии Ильи, отступает на шаг, и в его движениях нет победы — только осознание того, что сделка стала ещё более запутанной, ещё более личной.       — Пойдём, или мне стоит вызвать врача, чтобы слухами переполнились города, — говорит он, кивая в сторону сцены, где уже объявляют следующий номер. — Твой выход через пять минут. Доешь мою кровь вечером.       Илья не двигается несколько секунд. Он смотрит на Петра, на его покрасневшие от поцелуя губы, на его спокойное, усталое лицо, и внутри него что-то щёлкает — что-то другое, более древнее, более тёмное, что разрешает ему сейчас взять и уйти, не убивая никого.       — Ты странный, Гуменник, — говорит он и идёт к выходу на лёд, не оглядываясь.       Пётр остаётся за занавесом, проводит языком по губам, собирая остатки собственной крови.       — Я знаю, — шепчет он в пустоту.       Извращённая забота о смертельно больном мальчишке, крутящем сальто пять сотен раз за шоу.       Последний день их концерта отгремел как фейерверк, который не хочется отпускать — прозрачный купол ледового дворца в Анахайме сиял под звёздами, и салют, запущенный в честь закрытия тура, рассыпался над парковкой искрами, отражаясь в стёклах припаркованных машин, в хромированных бамперах, в глазах людей, которые всё ещё не могли поверить, что эта весна, Калифорния и они — часть этого ледяного праздника.       Кто-то смеялся, кто-то обнимался, и только двое стояли в стороне, у тёмного микроавтобуса, почти невидимые в пёстрой толпе спортсменов и техников.       Пётр увидел его сразу, как только вышел из служебного выхода.       Влад Дикиджи — в чёрной футболке опирался на новый блестящий мотоцикл. Влад улыбался не так счастливо и приветственно, как бывало раньше. Его друг зол.       — Привет, — сказал Влад, когда Петя остановился в трёх шагах от него.       — Здравствуй, — ответил Пётр, засовывая руки в карманы толстовки. Солнце уже село, но жара всё ещё стояла в кипящем воздухе, и его скрывающая шрамы толстовка смотрелась нелепо, но Пётр не снимал её уже несколько недель.       Влад качнул головой, усмехнулся с горечью и обидой.       — Предатель, — сказал он негромко, но так отчётливо, что слова повисли между ними как пощёчина. — Нас всех, страну предал. За что? За пару зелёных бумажек?       Пётр не дрогнул. Он смотрел на Влада холодно, без тени вины, и только его глаза чуть сузились — от усталости, от отсутствия сна, от того, что он уже устал оправдываться перед людьми по телефону и в сообщениях, оправдываться перед людьми, которые ничего не понимают.       — Сразу с порога обвиняешь меня? — ответил он ровно.       — Я видел, — Влад сделал шаг вперёд, и его тень упала на Петра, длинная и угловатая. — Ты на каком-то контракте. Твои родители молчат. Федерация говорит, что ты тренируешься по обмену, только вот нам никого не прислали взамен тебе. Я-то знаю, Гуменник. Я не дурак.       Пётр на секунду задержал взгляд на мотоцикле — новом, дорогом, кажется, только из салона.       — Ты тоже неплохо устроился, — кивнул он. — Новый мотоцикл… ты в Калифорнии отпуск даёшь после тяжёлого сезона? Откуда так много денег, Дикиджи?       Влад криво улыбнулся, провёл пальцем по рулю, и в этом жесте — нервное, почти хозяйское движение.       — После того как ты свалил, поджав хвост, федерация сделала ставки на меня, — он выпрямился, вскинул подбородок, и в его глазах мелькнул холодный, расчётливый блеск. — Выторговал поездку в Америку. Теперь я главная звезда нашего фигурного катания. Ну, как главная… единственная.       Пётр знал. Он видел результаты, читал новости, но сейчас, глядя на Влада — загорелого, уверенного, с этой новой, чужой осанкой, — он вдруг остро почувствовал пропасть между ними. Не ту, которую создал переезд и все вытекающие последствия, ту, которую вырыла ложь.       — Зачем ты приехал?       Влад смотрел на него долго, и в его глазах таяла злость, уступая место чему-то более живому — обиде, боли, ревности. Он не умел говорить о чувствах, никогда не умел, но сейчас слова вырывались сами — грубые, колючие.       — Хотел посмотреть, как ты освоился, — сказал он, и его голос дрогнул на последнем слоге. — С этим… с ним.       Пётр не уточнял, о ком речь. И так понятно.       — Неплохо, как видишь, — ответил он, отводя взгляд в сторону салюта, который всё ещё полыхал над дворцом. — Я пропустил чемпионат мира, но меня внесли в таблицу ISU. Осенью буду на этапах Гран-при участвовать.       Влад усмехнулся — горько, совсем не по-дружески.       — Никто из наших так не забрался высоко. Мне не дадут нейтрального статуса. Я для них — спортсмен из страны-агрессора.       — Ну так поговори с федерацией, — пожал плечами Пётр. — Если ты их главная звезда, то ты теперь можешь попросить всё что угодно.       Влад молчал несколько секунд, и салют отражался в его глазах красными, зелёными, золотыми всполохами.       — Я попросил у них вернуть тебя, — сказал он тихо.       Пётр замер. Внутри кольнуло странное, липкое чувство, похожее на стыд, но он быстро подавил его.       — И как? — спросил он.       Влад развёл руками, и этот жест получился слишком широким, слишком отчаянным.       — Ты всё ещё пляшешь на этих шоу, как видишь. Попытка не увенчалась успехом.       Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде — вся их прошлая жизнь: сборы, Байкал, украденные ключи, фильмы ужасов на старом проекторе, джинсы, порванные о гвоздь. И ничего этого больше не будет. Потому что Пётр продался, а Влад встал на его место.       Из служебного выхода вышел Роман — прямой, деловой, с папкой под мышкой и ключами от чёрного «Мерседеса» в руке. Он скользнул взглядом по Владу, не задержался, не узнал — или сделал вид, что не узнал.       — Все вещи собраны, — сказал он Петру, открывая дверь. — Едем домой.       Пётр кивнул, шагнул к машине, но Влад не сдавался.       — Послушайте… Роман! — крикнул он, и Скорняков обернулся холодно, вопросительно.       Влад шёл за ними, чеканя шаг по асфальту.       — Усрался вам этот Гуменник. Он даже аксель четверной не в состоянии прыгнуть. Падает. Хреновый актив для ваших шоу. Да вы его подобрали, он ваш? Вы его купили? Зачем вам этот балласт?       Роман не повысил голос. Он смотрел на Влада без интереса, как на мебель, которую случайно вынесли на улицу.       — А мне и не нужен четверной аксель, — ответил он и отвернулся.       Влад остался стоять на парковке, провожая глазами удаляющийся «Мерседес». Салют всё ещё полыхал над куполом, и последние искры падали вниз, догорая на асфальте, как маленькие, одинокие звёзды.       Он достал телефон, набрал чей-то номер, но не нажал вызов. Просто подержал в руке и убрал обратно в карман. Сел на мотоцикл, завёл двигатель, и гул моторов заглушил последний залп салюта.       Гуменник знал, что Влад смотрит ему вслед, знал, что тот зол и обижен, знал, что Роман не понимает, какой опасности избежал, разговаривая с Дикиджи так пренебрежительно. Потому что Влад тоже умел скрывать.       Встречи с клыками Дикиджи удалось избежать. Кондиционер гудел ровно, снаружи огни Калифорнии проплывали мимо — размытые, чужие. Илья сидел на заднем сиденье, откинувшись на кожаную спинку, и его лицо ещё хранило остатки сценического грима: тени под глазами, блеск пудры, что-то тёмное, подведённое на скулах, делало его похожим на старую фотографию голливудской звезды — безжизненную, красивую, опасную.       Пётр устроился рядом, отвернувшись к окну. Он смотрел на убегающие огни, но видел перед собой только лицо Влада — растерянное, злое, обиженное. «Предатель». Слово до сих пор сипело в ушах.       Илья не смотрел на него. Он разглядывал собственную руку, расслабленно лежавшую на подлокотнике, и его пальцы медленно перебирали край манжеты.       — С кем болтал? — спросил он без интереса, но в голосе проступила та лёгкая, почти ленивая настойчивость, которая не терпела отказов.       — Не важно, — ответил Пётр, не оборачиваясь.       Илья повернул голову, и его взгляд упёрся в затылок Петра, в пряди волос на шее, в ворот толстовки.       — Важно, — сказал он тихо, и в этой тишине прозвучало нечто большее, чем простое любопытство. — Он разговаривал с папой. Какой-то фигурист? Откуда он тебя знает?       Пётр помолчал, чувствуя, как холодок от кондиционера ползёт по спине.       — Да. Дикиджи, — ответил он глухо.       Илья чуть прищурился. В его памяти всплыли таблицы результатов, старые чемпионаты России, которые его принудительно заставляла смотреть мама, юниорские соревнования.       — Владимир? Слава?       — Владислав, — поправил Пётр, и его голос дрогнул — неуловимо, но Илья услышал. Илья всегда слышал такие вещи. — Ты почти угадал.       Имя вышло мягче, чем хотелось Петру. Оно выскользнуло с той почти нежной интонацией, какой говорят о старых друзьях, которых больше не увидишь. Влад. Владислав. Тот, кто помнил его другим — не донором, не тенью, а просто Петей, с дырявыми джинсами и дурацкими шутками.       Илья понял всё. Он не сказал ни слова, но уголок его губ дёрнулся вниз — считывание. Он сел ровнее, положил руку на предплечье Пети — тяжело, уверенно, не спрашивая разрешения.       — Ты же понимаешь, — сказал он медленно, почти ласково, и от этой ласковости у Петра свело живот, — что мы тебя не отпустим.       Гуменник закрыл глаза на секунду.       — Понимаю, — ответил он, и голос его был пуст, как консервная банка.       Спереди, с водительского места, подал голос Роман, не оборачиваясь. В зеркале заднего вида блеснули его глаза — спокойные, хозяйские.       — Поэтому не сильно сближайся с прошлым. Ностальгия убивает желание побеждать.       Пётр откинул голову на подголовник и уставился в потолок машины. Внутри боролись две злости — одна на Романа, другая — на себя. За то, что не может просто взять и выйти.       — Я хочу побеждать.       Илья удовлетворённо промычал, убрал руку с его руки, напоследок чуть поглаживая, и повернулся к окну. В стекле отражался силуэт их двоих.       — Вот это отличная позиция, — протянул он, — достойная «Stars on Ice».       Роман кивнул, как будто услышал то, что хотел.       — Пётр, если ты продолжишь тренировки в спокойном темпе, то уже на этапах сможешь бороться за золото.       Конечно, Роман понимал, что в финале победит Илья. Но его увлекала сама игра — человеческие возможности Гуменника, его потенциал, который можно было развивать, не опасаясь, что этот рослый, угловатый парень когда-нибудь станет реальной угрозой для вампирского совершенства его сына. Это ведь почти благородно — заботиться о питомце, который подаёт надежды. Почти.       А Пётр… Пётр жадно цеплялся за эти слова. «Золото». «Этапы». «Бороться». Он представил пьедестал, флаг, гимн — неважно чей, лишь бы снова услышать в честь себя что-то такое. И этот образ затмил лицо Влада, его предательский мотоцикл, его обиду.       Он повернул голову и посмотрел на Илью.       Вампир, освещённый редкими вспышками уличных фонарей, и его лицо с несмытой косметикой казалось инопланетно красивым — бледное, резкое, губы чуть припухшие от их странного поцелуя, взгляд спокойный, сытый.       Малинин здесь, рядом, и от него пахло сценой и дорогим парфюмом. Никакой угрозы. Никакого голода. Только этот странный расслабленный покой хищника, который только что поел и теперь может позволить себе быть красивым.       Пётр почувствовал, как мышцы плеч расслабляются. Он вдруг подумал, что, может быть, это и есть его место — здесь, в этой машине, рядом с этим чудовищем, которое сейчас такое тихое, такое почти человеческое. А Влад… Влад далеко.       Роман смотрел на дорогу и думал о том, что всё идёт по плану. Никто никуда не денется.       На вилле прохладно — ночной ветер тянет с холмов, пробирается сквозь неплотно закрытые окна и шевелит край белой скатерти, на которой уже расставлены тарелки, бокалы, серебряные приборы.       Повар постарался на славу: огромное блюдо с мясом, запечённые овощи, свежая зелень, какие-то соусы в стеклянных пиалах — настоящий пир, который пахнет так, что у Петра ещё на входе заурчало в животе.       Татьяна встречает их в дверях, и в этот момент она похожа на героиню старого американского фильма — идеально уложенные волосы, простое платье в горошек, передник, скромная улыбка. Она суетится вокруг стола, поправляет салфетки, поторапливает мужчин:       — Илья, помой руки. Петя, садись вот сюда, тебе поближе к мясу. Рома, не стой столбом, налей вина.       Семья?       Шон — повар, грузный молчаливый мужчина с сединой на висках, — выходит из кухни и с поклоном удаляется. Он привык к странному графику этих людей, к тому, что один из «семьи» никогда не ест за общим столом и всегда остаётся голодным или пьёт из пакетов, которые приносят специальные люди в белых контейнерах.       Илья садится на своё обычное место — во главе стола, под большой абстрактной картиной, где он в костюме со старого Гран-при и с золотой медалью. К тарелке не притрагивается. Перед ним ничего нет, только пустая посуда и бокал с водой.       — Илья, — говорит Татьяна, замечая его недовольство от совместного времяпрепровождения по завершению шоу, — хотя бы посиди с нами. Завтра мы уезжаем, и тебе придётся самому о себе заботиться несколько недель. Я хочу видеть свою семью за одним столом.       Свою семью? Но ведь Лизы здесь нет!       Илья вздыхает с ленцой, но остаётся. Он отодвигает тарелку в сторону и ставит на стол пакет с кровью, который прихватил из холодильника. Тёмная жидкость пузырится в толстом пластике, когда он прокалывает флакон длинной иглой-трубочкой и подносит к губам.       Роман, уже прилично наевшийся, машет рукой.       — Тать, оставь его. Пусть пьёт, не мешай.       Пётр ест молча. Он уже усвоил правила этого дома: не комментировать кровь, не смотреть слишком долго на процесс, не задавать лишних вопросов. Он просто пережёвывает мясо, сочное, почти сырое, и смотрит в окно, где за стеклом колышутся пальмы.       Татьяна расспрашивает Гуменника о шоу — как прошло, кто выступал, аплодировали ли — и попутно накладывает ему добавки. Она обращается с ним почти как с приёмным сыном, но в этой заботе нет тепла, только ритуал кормления милого питомца.       Пётр отвечает односложно, ест, и почему-то эта сцена кажется ему самой абсурдной за всю его новую жизнь — семейный ужин в доме вампира, где мать кормит картошкой донора, пока её сын пьёт его кровь из пакета.       Илья допивает кровь. Его лицо становится живее, глаза уже не красные — серые, спокойные. В таком состоянии он почти не вызывает отвратительного желания наклонить его над своим пахом. Почти.       — Илья, — говорит отец, нарезая мясо, — как у тебя со здоровьем? Не тошнит?       — Всё в порядке, — Илья вытирает губы салфеткой. — Даже спину не ломит.       — Это хорошо. Значит, режим работает.       Татьяна смотрит на мужа, потом на Петра, и в её взгляде мелькает что-то похожее на одобрение.       — Петя, спасибо. Ты помогаешь Илье справиться с болезнью, и мы это ценим. Если тебе что-то нужно, пока нас не будет, звони, не стесняйся.       — Я не буду звонить, — отвечает Пётр спокойно.       — Ну и правильно, — усмехается Роман. — Не надо. Сами разберётесь.       Илья вдруг тихо смеётся — коротко, почти беззвучно.       — Разберёмся, пап. Не волнуйся.       Некоторое время едят в тишине, как будто и сказать больше нечего, просто еда, просто предрассветный час на вилле с шикарным видом, только звон вилок нарушает покой странной ночи. Илья ставит пустой пакет на стол и поворачивается к ужасно уставшему отцу.       — Пап, я хочу завтра съездить в центр. Погулять по магазинам. Деньги у меня есть.       — Бери водителя. Один не выходи, сам понимаешь.       — Я не один, — Илья кивает в сторону Петра. — Гуменник поедет. Он у меня теперь телохранитель.       Пётр молчит, хотя внутри всё закипает. Телохранитель. Донор. Мальчик на побегушках. Он не возражает. Не в этот раз. Илья мало с ним общается, а теперь, кажется, приходится. Кажется, будто бы между ними есть что-то общее.       Роман доедает последний кусок мяса, вытирает рот и переводит взгляд на Петра.       — Слушай, Гуменник. Мы уезжаем. Илья — это не только спортивные достижения. На мне тьма бумажной волокиты, которую кроме меня никто не разберёт. Дом остаётся на тебя. Ты старший в доме, пока нас нет.       Пётр замирает с вилкой в руке. Старший. Это слово звучит так нелепо в этом контексте, что он даже не знает, как реагировать.       Илья же реагирует мгновенно — он запрокидывает голову и смеётся. Открыто, искренне, впервые за долгое время.       — За старшего? — переспрашивает он, и в его глазах пляшут чёртики. — Его? Пап, ты серьёзно?       Роман не улыбается. Он смотрит на Петра с той неожиданной, почти отеческой теплотой, которую Петя ни разу не видел на его лице. Лишь пренебрежительное отвращение от нахождения нейтральной занозы в их прекрасной коже победителя.       — А что? Он же старше, — Илья тут же замолкает, удивлённый. — И за эти недели я понял: ты парень с головой. Ты понимаешь правила. Ты не дебошир, не истеричка, не пытаешься бежать. Даже шоу нам не сорвал. Я на тебя полагаюсь, Гуменник. Не подведи.       Татьяна кивает, соглашаясь. Илья смотрит на отца, потом на Петра, потом снова на отца. Он озадачен. Он не ожидал, что папа способен на такое — на признание, почти на очарование.       — У моего сына хороший вкус на жертв, — добавляет Роман и берёт бокал.       Илья медленно откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Его лицо снова становится непроницаемым, но в глубине глаз тлеет что-то новое: ревность, злость от того, что отец посмел выделить кого-то, кроме него.       Пётр за это время успевает доесть, выпить воды и принять новую роль. Старший в доме вампира, старший на этой шикарной вилле. Он усмехается про себя, но не подаёт виду.       Ужин подходит к концу, когда телефон Петра, лежащий на столе, вдруг зажигается экраном. Одно сообщение.       От Влада.       Гуменник открывает его, читает и бледнеет, хотя бледнее уже некуда.       Я знаю, где вы живёте. Завтра приду в гости, отменяйте свои малиновые гулянки.       Слова, которые разбивают вдребезги иллюзию нормальности, которую они так старательно выстраивали за этим ужином.       Пётр поворачивает телефон экраном к Илье. Тот читает, и его лицо не меняется — только глаза чуть сужаются, становятся темнее.       — Вот и настал твой первый экзамен в роли старшего. Прогони этого придурка.       Роман не видит сообщения, но чувствует, что воздух в комнате сгустился.       — Что случилось?       — Ничего, пап, — отвечает Илья, забирая телефон Петра и выключая экран. — Просто бывший… Гуменника соскучился. Заскочит завтра на чай.       Татьяна смотрит на мужа, тот на Петра. Пётр поднимает голову, смотрит на них троих — на эту странную, изуродованную любовью и эгоизмом семейку. И не отвечает ничего.       — Чай так чай, — говорит он наконец, и его голос звучит ровно, без интонаций. — Посмотрим, кто к кому в гости ходит.       Илья улыбается — медленно, опасно красиво, и улыбка эта предназначена только его жертве.       А на улице всё так же колышутся пальмы, и ночной ветер холодит мраморные полы виллы Малинина. Красота уродливой семьи, принявшей не простого человека. А с прошлым, и прошлое это тоже имеет клыки.