Голод

      Пётр просыпается оттого, что кто-то дышит ему прямо в шею прерывисто, голодно, и этот звук, влажный и низкий, не вписывается ни в какой сон, поэтому он открывает глаза, хотя в комнате всё ещё темно, плотные шторы не пропускают калифорнийское солнце, и только узкая полоска света из-под двери позволяет разглядеть силуэт, склонившийся над кроватью.       Илья Малинин стоит на коленях на краю матраса, его лицо в нескольких сантиметрах от шеи Петра, и его глаза в полумраке горят красным, тусклым огнём, который Пётр научился распознавать как первую стадию голода — не того разрушительного, когда он теряет контроль, а ноющего, капризного, почти детского, с которым можно спорить.       — Пётр, — шепчет Илья, и его голос звучит хрипло, будто он не пил несколько дней, хотя Гуменник отлично знает, что последний пакет с кровью Илья допил в пять утра после тренировки. — Я голодный.       Пётр не двигается, лежит на боку, поджав колени к груди, укрытый тонким одеялом, и его тело ещё хранит тепло сна, а мозг медленно переваривает информацию. Голодный. Опять. Вне графика.       — Так иди поешь, — бормочет он, закрывая глаза, потому что сил на очередную перепалку нет, и пальцы сами тянутся к повязке на шее, проверяя, на месте ли она, не содралась ли во сне. Пластырь на месте. Под ним — свежие ранки от прошлого раза, которые всё ещё ноют при каждом движении.       Илья не уходит. Он опускается ниже, нос касается волос Петра — там, за ухом, где кожа особенно тонкая, а запах особенно сильный.       — Я не хочу есть из холодного пакета, — в его голосе слышится новая, пугающая интонация, похожая на каприз ребёнка, который устал от однообразной еды и хочет чего-то свежего, живого, настоящего. — Они безвкусные. Они как вода. Я хочу…       Пётр открывает глаза и смотрит на него в упор. В темноте он видит только контуры — бледное лицо, тёмные провалы глазниц, линию красивых губ, которую Илья облизывает кончиком языка.       — Не дам, — перебивает Пётр твёрже, чем он сам ожидал от себя в таком сонном, разбитом состоянии. — Нет, я не дам тебе. Не сегодня. Пей из пакета.       Илья замирает на секунду, и донор чувствует, как его дыхание — холодное, почти неощутимое — касается кожи на шее, и от этого прикосновения по спине бегут мурашки, которые не имеют ничего общего ни со страхом, ни с отвращением, а относятся к самой странной, запретной категории, которую Пётр отказывался признавать всё это время.       — Тогда я дам тебе.       Пётр сглатывает. Внутри всё переворачивается — не от страха, а оттого, что он вдруг понимает, о чём именно говорит вампир. Уговор.       — Что дашь? — спрашивает наивно Гуменник в надежде услышать что угодно, но только не подтверждение своих волнующих мыслей. Голос срывается на хрипотцу, потому что тело, проклятое тело, которое должно бояться, которое должно отталкивать, вдруг начинает просыпаться совсем в другом смысле.       Он лежит неподвижно, боясь пошевелиться, потому что любое движение сейчас — и Илья почувствует его жар, который разливается внизу живота, который не имеет никакого отношения к вампирской природе, а относится только к человеческой, проклятой, непобедимой потребности в прикосновении, даже если это прикосновение может убить.       Илья склоняется ниже, и его губы — холодные, сухие — проводят по щеке Петра, останавливаются в углу рта не касаясь, только дразня.       — Всё, что захочешь, — Илья целует его щёки, чуть касается губ так невинно и нежно, будто не монстр, будто правда захотел ласки. Будто он просто молодой парень, запертый с таким же молодым заинтересованным в нём парнем.       Пётр зажмуривается, и в этой темноте присутствия монстра — ещё более густой, чем та, что в комнате, — он чувствует, как его собственная ладонь — предательская, слабая — поднимается и ложится на плечо Ильи, притягивая волнующее тело ближе к себе.       — Ты не можешь хотеть секса, — утверждение, которое донор выучил наизусть из медицинских протоколов Романа Скорнякова. — Без крови у тебя не встаёт. Ты не чувствуешь. Ты просто хочешь есть.       Илья усмехается — беззвучно, одними уголками губ, и эта усмешка касается кожи Петра, вызывая новую волну мурашек.       — Появились новые вводные, Гуменник. Я не хочу секса просто так. Поэтому я сначала выпью, — говорит он спокойно, будто обсуждает погоду. — Немного. Только чтобы проснуться. Чтобы захотеть. А потом ты получишь всё, что захочешь. Просто покорми меня.       Пётр открывает глаза, в темноте встречается с красным взглядом Ильи, который теперь совсем близко — их разделяет только один вдох, один удар сердца, которого нет у вампира, но которое гулко колотится в груди у Петра.       — Ты предлагаешь мне секс в обмен на свою еду? — возмущается с горькой, ледяной усмешкой над самим собой, над своей слабостью, над тем, что он уже знает ответ.       — Я предлагаю тебе выбор, — Илья снова касается губами его губ — сухо, почти целомудренно, если не считать того, что его клыки уже выдвинулись и царапают кожу Петра, оставляя тонкие белые полоски. — Ты можешь дать мне крови просто так, потому что контракт велит. Помнишь, там была строчка о моём праве пить из тебя? А можешь дать в обмен на то, что будет после. Я разницы не вижу. Мне нужно только твоё тепло. А тебе, кажется, нужно моё.       Он соглашается не словами — Пётр Гуменник не из тех, кто произносит «да» вслух, когда его просят стать едой. Он соглашается движением: откидывает голову на подушку, обнажая шею, и его руки, ещё минуту назад сжатые в кулаки, медленно разжимаются, ложатся вдоль тела, как у жертвы, которая устала бороться.       Илья не ждёт второго приглашения. Он падает на него всем телом, прижимая к кровати, и его клыки входят в шею Петра сразу, глубоко, почти до хруста, и Пётр слышит звук — влажный, чавкающий, страшный, — и чувствует, как кровь, его собственная, горячая, живая, хлещет из раны, заливая ключицы, плечо, подушку, простыню.       Это слишком много. Илья пьёт жадно, как зверь, которого спустили с цепи, и его горло двигается в такт глоткам, а пальцы впиваются в плечи Петра, удерживая его на месте, не давая дёрнуться.       — Хватит, — выдыхает Пётр, и его голос срывается на стон, потому что боль — острая, режущая, невыносимая — смешивается с чем-то другим, тёмным, глубоким, что заставляет его бёдра двигаться навстречу, прижиматься к чужому телу, искать трение, которое не имеет смысла, потому что вампир не чувствует, потому что вампиру нужна только кровь.       Пётр отталкивает его со всей силой, которая осталась в его теле, когда кровь уходит, а мышцы слабеют. Он хватает Илью за волосы, сжимает их в кулаке и дёргает так, что вампир отрывается от шеи с рычанием — разочарованным, злым, почти безумным.       — Сука, — шепчет Пётр, и в этом слове похоть, такая же грязная, такая же животная, как укус. — Ненасытная тварь. Хочешь крови? На, получай.       Он стискивает пальцы на затылке Ильи и снова прижимает его к шее, не давая пить, только касаться, только чувствовать, как кровь сочится по подбородку, смешиваясь со слюной, капая на подушку. А другой рукой он лезет вниз, нащупывает член Ильи сквозь тонкие спортивные штаны и сжимает — грубо, почти жестоко, трёт, дёргает, будто хочет вырвать, будто хочет заставить это мёртвое тело проснуться.       — Давай, — шипит Пётр, и его голос прерывается от боли и возбуждения, которые неразличимы сейчас, сплелись в один узел, затянутый на горле. — Давай, упырь. Я даю тебе кровь, а ты ведёшь себя как шалава. Сделка, помнишь?       Илья мычит — не то от удовольствия, только потому что член под пальцами Гуменника начинает оживать, наливаться тяжестью, и это ощущение — чужое, долгожданное, почти забытое — сталкивается со вкусом крови на языке, и мозг не успевает обработать этот коктейль: боль, власть, желание, голод.       Пётр смотрит на него сверху вниз — на этого вампира с красными глазами и окровавленным ртом, который сейчас не кажется ни красивым, ни опасным, только жалким, только голодным, только тем, кто он и есть, — и чувствует, как его собственная злость разгорается ярче, превращаясь в странное, извращённое удовольствие от того, что он может сделать с этим существом всё что угодно: дать ему крови или отнять, разбудить его тело или оставить мёртвым.       — Нравится? — спрашивает он, и его рука двигается быстрее, сжимая член Ильи так, что тот выгибается, вжимается в ладонь, и его бёдра начинают двигаться в такт, всё ещё бессознательно, всё ещё не понимая, что происходит. — Нравится, когда тебя трогает твоя еда? Когда тот, кого ты кусаешь, хочет сожрать тебя?       Илья не может ответить. Его рот занят — он слизывает кровь с шеи Петра, с его ключицы, с его плеча, и в каждом движении языка вампир проигрывает, растворяется в этом теле, в этом запахе, в этой грязной, мокрой, солёной плоти, которая сейчас бьётся под ним, истекая кровью, и при этом держит его член в своей руке.       Кровь уже не течёт так обильно — ранки начинают затягиваться, вампирская слюна делает своё дело, но Пётр не даёт им закрыться полностью, он трогает рану пальцами, раздирает её, чтобы накормить его снова чуть позже.       — Не останавливайся, — шепчет Малинин, прижимаясь к нему плотнее всем телом, и в его голосе — приказ и мольба, грязь, которую он никогда не произнёс бы вслух ни при каких других обстоятельствах. — Ты только болтать умеешь?       Илья поднимает голову от шеи Гуменника, и его лицо — в крови, в слюне — становится страшным и наконец-то прекрасным. Он смотрит на Петю снизу вверх, осознавая, что вечерний голод завёл его в это положение снова.       — Не представляешь, какого это — чувствовать твою силу везде, — выдыхает он.       — Может быть, представляю, — соглашается Пётр, ведь чувствовать ильинскую слабость под собой тоже отдельное удовольствие.       Кровь из раны на шее Петра всё ещё сочится, когда он переворачивает Илью на живот — грубо, без предупреждения, вжимая его лицом в окровавленную подушку. Одна рука держит вампира за затылок, не давая подняться, другая — стягивает с него спортивные штаны вместе с бельём небрежно, и Илья только выгибается, подставляясь, и этот звук — низкий, горловой стон — вырывается у него, когда холодный воздух касается его ягодиц, а следом — пальцы Петра, сухие, нетерпеливые, входящие в него без смазки, смоченные собственной кровью, которой оказалось так много.       Всё его сухое тело измазано липкостью, вся его кожа неприятно стягивается в районе груди, но без этого уже никуда. Ощущение даёт контроль, ощущение ведёт его возбуждение. Только в таком виде между ними что-то возможно.       — Терпи, — шепчет Пётр, и его голос сорван, хрипловат от боли в шее и от дикого, первобытного желания, которое не имеет ничего общего с нежностью. Малинин в его руках снова, он хочет его, пусть искусственно, но хочет, и это тоже жёстко и сладко.       — Ты хотел моей крови? Получай. Сначала то, что идёт в нагрузку, — его пальцы растягивают Илью так, будто он не готовится к сексу, а наказывает его за каждый глоток своей крови, за каждую ночь, проведённую в этом доме, за каждое унижение, которое он проглотил, подписывая контракт.       Илья вжимается лицом в подушку, и его пальцы сминают простыню, рвут её, потому что боль — резкая, жгучая — смешивается с долгожданным странным, тёмным удовольствием, которое вдруг оказалось ему необходимо.       Пётр входит в него тремя пальцами сразу, и Илья скулит протяжно, сладко, так как любит слушать Гуменник, почти восторженно оттого, что это вторжение, грубое, властное, напоминает ему о том, кто здесь настоящий хозяин, и этот напор, эта власть, которую Пётр берёт без спроса, будоражит его сильнее, чем любой крышесносный прыжок.       — Ещё, — выдыхает Илья, его губы касаются окровавленной подушки, и он слизывает с неё капли крови Петра, потому что не может не слизывать, потому что вкус этого человека стал для него единственным пропитанием, а голод — живым чувством, которое он ещё способен испытывать в полной мере.       Петя вынимает пальцы и входит в него саднящим от перенапряжения в присутствии Ильи членом — одним толчком, до конца, и Илья выгибается дугой покладисто, как кошка, встречая его, впуская, сжимаясь вокруг него мышцами, которые ещё помнили прошлый раз, и этот напор, эта глубина, этот удар в самое нутро заставляют Малинина забыть даже о голоде, забыть о крови, забыть о том, что он вампир, а Пётр — всего лишь его донор.       — Вот так, — шепчет Петя, и его голос звучит как пощёчина. — Вот так я тебя трахаю, когда ты ведёшь себя как голодная сучка, больная вирусная шалава.       Он двигается резко, грубо, почти жестоко, и в этом ритме — вся его злость, вся его боль, вся его обида на этого человека, который выпил его кровь, его свободу, его будущее. Он берёт Илью так, будто хочет вытрахать из него всё то, что он потерял, и каждый толчок сопровождается влажным, неприличным звуком, который смешивается с дыханием, со стонами, с тихим хлюпаньем крови, которая всё ещё сочится из раны на шее Петра и капает на спину Ильи, оставляя тёмные расплывчатые следы.       Гуменник размазывает их, пачкает светлые кудри в кровавых отметинах и ползёт рукой ниже к его горлу, груди и соскам, что будто бы просятся в пальцы, разгоняя мурашки по телу Малинина под ним. И вампир стонет — глухо, низко, вибрируя, его руки, сжимающие подушку, тянутся назад, к бёдрам Петра, притягивают его ближе, впускают глубже внутрь себя, чуть задерживая, будто бы правда наслаждаясь этим грубым членом соперника.       Сильнее, грубее, продолжай, не останавливайся. Потому что только так он чувствует, только так его мёртвое тело вспоминает, что такое иметь больше одной потребности.       — Тебе нравится? — спрашивает Пётр, и его голос срывается на стон, потому что внутри Ильи так тесно, так жарко, что он сам на грани, и ему нужно говорить, чтобы не кончить слишком быстро. — Нравится, когда тебя трахает твоя еда? Когда тот, кого ты кусаешь, дышит тебе в затылок и входит в тебя так глубоко, что ты чувствуешь каждый удар моего пульса?       Илья не отвечает словами. Он запрокидывает голову, и Пётр видит его прекрасный яркий профиль — бледный, с размазанной по губе кровью, с закрытыми глазами, с выражением, похожим на страдание и удовольствие одновременно. И тогда Пётр наклоняется, прижимается грудью к его спине, и его губы находят жилку на шее Ильи — бледная кожа, под которой пульсирует чужой, вампирский странный ритм.       Он кусает его, втягивает кожу, чтобы оставить след — влажный, горячий, собственнический. Илья вздрагивает, и его тело сжимается вокруг члена Петра так сильно, что тот выдыхает матом и входит ещё глубже, ещё резче, почти переходя ту грань, где удовольствие граничит с болью.       — Я бы сожрал тебя целиком, — шепчет Пётр, и его голос дрожит от напряжения. Он бы взял не только его задницу, снова бы поставил на колени, и Илья бы задушевно ему отсосал. А потом Гуменник сделал бы то же самое, развёл бы его ноги, сначала бы вылизал, потом вошёл грубо, ещё грубее, чем сейчас. И пусть Илья будет увешан всеми своими золотыми медалями, так будет лучше.       Не только брать его, а поглощать целиком.       — Ты моя убогая проблема, моя игрушка, моя тварь. И я буду делать с тобой, что захочу. Потому что без меня ты сдохнешь. А я без тебя… — он не договаривает, потому что не знает, что будет с ним без этого безумия, без этой боли, без этого тела, которое сейчас принимает его так глубоко, так жадно, будто тоже хочет, будто тоже чувствует.       Илья кончает первым — без прикосновения к члену, только от толчков этого жадного злого молодого мужчины, от ритма, от того, что его тело наконец проснулось и требует выхода. Его сперма падает на простыню, и он замирает на секунду, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг Петра так сильно, что тот не выдерживает и кончает следом, внутри, с глухим, надорванным стоном, в котором — и облегчение, и усталость, и та странная, горькая сладость, которая бывает только после самых тяжёлых тренировок.       Пётр не вынимает, остаётся внутри в момент, когда Малинин припечатывается к его горлу, напиваясь доступной выслуженной кровью, рука Петра, чуть дрожащая от ощущения разрядки и новой волны томительных покалываний, лежит на затылке Ильи, пальцы перебирают спутанные волосы.       — В следующий раз, — говорит он, и его голос звучит ровно, будто они обсуждают расписание тренировок, — я сначала накормлю тебя, а потом ты мне отсосёшь.       Илья смеётся — тихо, беззвучно, прижимаясь носом к истерзанной ране, вдыхает сладкий любимый запах крови.       — Хорошо, Гуменник, — шепчет он, прикусывая его сосок играючи, чуть больно. — В следующий раз.       Петя шипит, оттаскивает от себя кровопийцу и идёт в душ быстро ополоснуться и собраться с мыслями. Всё, как он уже привык: мраморный пол, огромное зеркало в золотой раме, раковина на двоих и душевая кабинка из матового стекла, за которой сейчас течёт вода, пар поднимается к потолку, и сквозь мутную поверхность угадывается смутный, бледный силуэт. Ему позволили расслабиться лишь десять минут под водой, и теперь он вновь осознаёт, где находится.       Петя сидит на крышке унитаза, склонив голову набок, и пытается заклеить рану на шее тонкими полосками лейкопластыря.       Руки дрожат от слабости, потому что крови потеряно много, и голова кружится, когда он смотрит в зеркало на свои бледные губы и на тёмные, запёкшиеся следы, которые тянутся от ключицы до плеча. Пластырь не держится на влажной коже, отклеивается, сворачивается трубочкой, и Пётр со злостью отбрасывает его в сторону, шипя сквозь зубы.       — Блядь, жертва дешёвого хоррора, — в этом доме даже утренний/вечерний туалет превращается в пытку, потому что дверь в ванную не запирается, а Илья Малинин не знает слова «частная жизнь».       — Какой же я неуклюжий выпивоха, — истерично кричит Илья из-за матовой стеклянной дверцы, и его голос звучит гулко, с металлическим оттенком, будто он не ругается, а констатирует факт. — Столько крови напрасно. Придётся убираться. — Да, постель, милая уютная кровать нового члена семьи напоминает поле битвы. Простыни напрочь испорчены, и, кажется, часть одежды тоже.       Пётр не отвечает. Он смотрит, как вода стекает по телу Ильи, как его руки — розовые — трут кожу мочалкой, как мышцы на спине перекатываются под тонкой, почти прозрачной кожей, как вода собирается в ямочках на пояснице и стекает по ягодицам.       Илья красивый, Илья доступный, если с ним правильно договориться. А ещё он себя не контролирует, и от этого правда страшно. Сегодня Гуменник в силах его от себя отлепить, а если Милан повторится?       Я всегда хотел это тело. С первой минуты, когда увидел его на льду. Просто тело — холодное, идеальное, принадлежащее смерти. Илья мертв.       Пётр отводит взгляд, заклеивает с усилием последний край пластыря и встаёт, подходя к раковине, чтобы почистить зубы. Паста мятная, слишком яркая для этого серого утра, и он выдавливает её на щётку механически, не глядя, чувствуя, как Илья выключает воду и выходит из душа мокрый, с каплями на светлых трогательных ресницах.       — Сегодня у нас нет тренировки, — говорит Илья, вытираясь чужим полотенцем, будто они так близки?       Пётр вставляет щётку в рот, начинает чистить зубы, и его голос выходит мычащим, с пастой на губах.       — И что будем делать?       Илья встаёт рядом, опираясь плечом о косяк, взгляд скользит по отражению Пети — усталому, небритому, с пластырями на шее — с ленивой, сытой усмешкой, которая появляется у него только после хорошего кормления.       — Мне казалось, план максимум на месяц ты уже выполнил.       Пётр выплёвывает пасту в раковину, споласкивает рот и поворачивается к нему.       — Трахнуть тебя не входит в наше расписание. Это твоя блядская воля.       Илья не обижается, тянется к полке, где стоит зубная щётка Петра — единственная, синяя, с потрёпанной щетиной, — и начинает чистить свои клыки. Медленно, с чувством, водя щетиной по острым, чуть кровавым кончикам, его отражение в зеркале выглядит почти комично, если бы эти клыки не были настоящими и не входили в чужую шею всего тридцать минут назад.       — Ало, Гуменник. Я сосал твой член. Тебе не должно быть мерзко.       Пётр вырывает щётку из его руки, и его лицо перекашивает от омерзения.       — Мне пиздец как мерзко, — цедит он, разглядывая мокрые щетинки, на которых блестят остатки вампирской слюны и розоватые оттенки крови. — Не трогай мою зубную щётку. У тебя своя есть, детская, на присоске, — Гуменник лезет в ящик, выискивая маленькую щеточку для вампирских клыков, черную, с зеленоглазым дракончиком. Малинин совсем дитя.       Илья смотрит на него секунду, хмурится от осознанного позора, потом медленно, демонстративно берёт щётку Гуменника обратно, поворачивается к унитазу и бросает её в воду. Синяя ручка торчит из белой фарфоровой чаши, капли падают на ободок, и в этой картинке нет ничего, кроме чистого, неприкрытого издевательства.       — Пожалуйста, — говорит Илья, вытирая руки о полотенце. — Нужна она мне больно, у меня своя есть.       Он выходит из ванной, не закрывая дверь. Пётр остаётся один, глядя на свою зубную щётку, плавающую в унитазе. Внутри него всё кипит — от злости, от унижения, от того, что он не может просто вышвырнуть этого вампира из своей комнаты, потому что у них контракт, потому что родители уехали и он за старшего, потому что, чёрт возьми, ему на самом деле не столько мерзко, сколько хочется взять эту щётку, отжать и продолжить чистить зубы, лишь бы не показывать слабость.       — Завтрак через пятнадцать минут. Не опаздывай. Ты сегодня дежурный по кухне.