Голод

      На одной стороне стола — пюреобразная масса в миске из матового стекла, которую Илья методично отправляет в рот металлической ложкой, на другой — полноценный ужин Петра: стейк с кровью, запечённый картофель, салат, бутылка сладкого сока с ближайшей фермы. За окном окончательно стемнело, и пальмы за стеклом качаются как пьяные призраки.       В доме оглушающе тихо, родители уехали в Вирджинию, и теперь эта огромная вилла принадлежит только им двоим — вампиру и его донору.       Пётр жуёт стейк, и сок стекает по подбородку, он вытирает его тыльной стороной ладони, не глядя на Илью, но чувствуя его взгляд, который скользит по его шее, по линии челюсти, по тому месту, где под пластырем ещё саднят свежие укусы.       — Наслаждаешься видом? — спрашивает он, не поднимая глаз.       — Вид нормальный, — отвечает Илья, размешивая пюре ложкой сонно, сыто, почти расслабленно. — Ты главное не облизывайся так громко. У меня слух хороший. Слышу, как сок по твоим кишкам течёт.       — Это не сок, Малинин, тебе такое нельзя, — Пётр отрезает ещё кусок мяса и отправляет в рот, жуёт медленно, демонстративно, и его глаза наконец встречаются с глазами Ильи — голубые, усталые, но с искрой, которая разгорается, когда они остаются наедине.       Илья усмехается и отправляет в рот очередную порцию пюре. Мясное, измельчённое, безвкусное — он ненавидит его, но без него желудок скручивает от одной только крови.       — Я уже напился, больше не хочется пить, — говорит он, облизывая ложку розовым красивым языком, отражающимся на металлической поверхности.       Пётр откидывается на спинку стула и оценивающе смотрит на Илью — на его бледное лицо, на влажные после душа волосы, на тонкую футболку, через которую просвечивают соски, и внутри него разгорается голод. Илья сыт, это факт, и больше не позволит ему приблизиться к своему телу. И как будто бы впервые Гуменник ощутил приближающуюся волну злости.       Не будет больше близок.       — Малинин, посмотри на себя. Сидишь, ешь детское питание…       — Только посмей что-то сказать про мой желудок… Какие у тебя планы на эти недели? — Илья резко меняет тему, отодвигая пустую миску.       Пётр допивает сок, ставит бутылку на стол и смотрит на Илью в упор.       — Спать с тобой по возможности, — говорит он без стеснения. — Тренироваться по ночам. И отстаивать свои границы. Например, чтобы ты не пользовался моей зубной щёткой и не жрал мои фрукты.       Илья запрокидывает голову и смеётся — коротко, хрипло.       — Спать со мной? — переспрашивает он, и в его глазах загорается красный огонёк. — Ты про секс, Гуменник? Или про то, как я пью кровь, а ты дрочишь мне?       — И то, и другое, — Пётр встаёт из-за стола, обходит его и останавливается рядом со стулом Ильи, глядя на него сверху вниз. — У тебя свои планы. Пить мою кровь. Совершенствовать своё дурацкое катание. И делать вид, что, кроме как в роли еды, я тебе не нужен.       Илья поднимает голову, и их взгляды встречаются. В воздухе между ними искрит.       — А ты мне и не нужен, кроме как в роли еды, — с вызовом смотрит на Гуменника вампир.       Пётр наклоняется, и его губы почти касаются губ Ильи.       — Врёшь, — шепчет он. — Тебе нравится, когда я тебя трогаю. Тебе нравится, когда я грубый. Тебе нравится, что я не боюсь тебя. Тебе подошёл бы любой спортсмен, но ты со своим сумасшедшим папашей словили фиксацию на мне.       — С чего ты это взял? — шепчет Илья.       Пётр не отвечает. Он прижимается к его губам — жёстко, пошло, с языком, который сразу врывается в чужой рот, и Илья не сопротивляется, только хватает Петра за пояс джинсов, притягивая ближе, и в этом поцелуе — их планы на ближайшие три недели, их цели, их потребности, их голод.       Но даже самый долгожданный поцелуй имеет срок окончания. Всё рушит громкий звук падения — металлический хруст, русский мат, рёв мотора.       Пётр отрывается от губ Ильи за секунду до того, как клыки успевают сомкнуться на его щеке, и его голова поворачивается к окну, за которым в свете уличных фонарей мотоцикл заваливается набок, а водитель спрыгивает с него ещё до полной остановки, и этот силуэт — знакомый, родной, чужой — выбрасывает в ночь:       — Гуменник, твою мать!       Влад Дикиджи. В чёрной куртке, со шлемом в руке, с лицом, которое перекошено от ярости настоящей, выжигающей глаза изнутри. Он видел. Он видел через стеклянную стену кухни, как Пётр прижимает Илью к стулу, как их губы сливаются, как клыки вампира выдвигаются в предвкушении.       И в этом поцелуе, который со стороны выглядит как насилие, он увидел то, что не хотел видеть: его Петя, его предатель, его единственный — целует другого. Не просто другого. Малинина. Того самого олимпийского чемпиона, вампира, что пьёт его кровь, что искусал его шею. Слишком сильно — даже с расстояния видны белые полоски пластыря.       Илья выпрямляется медленно, не торопясь, и его лицо, когда он поворачивается к окну, становится каменным — белым, непроницаемым, с глазами, которые уже начинают наливаться красным. Он догадывается о природе этого человека.       Он чувствует его запах — не человеческий, а металлический, с примесью старой крови и той особенной, приторной сладости, которая бывает только у вампиров. Другой. Вампир. Охотник. Или просто голодный, который выследил добычу, но Илья не боится, он у себя дома, а дом — его крепость.       — И ты думаешь, я не могу пройти? — выпаливает Дикиджи, заходя через стеклянную дверь террасы. — Могу. И мне плевать на ваши американские законы, — и ему правда плевать, он проходит через порог.       Влад врывается в кухню через дверь почти по-людски, разбив её с такой силой, что стекло сыпется на пол, и его клыки уже выдвинуты — острые, белые, блестящие в полумраке.       — Вот, значит, как ты тут освоился, — говорит он, не сводя глаз теперь уже с Петра, голос дрожит, ломается, как у человека, который не может справиться с болью. — Кормишь этого… этого упыря своей шеей. Трахаешься с ним. А я, значит, так, деньги за мотоцикл отрабатываю?       Пётр стоит между ними, и его лицо не выражает ничего — только усталость и лёгкая брезгливость, как будто Влад здесь лишний, как будто он нарушил его планы.       — Влад, уйди, — говорит он ровно. — Не твоё дело.       — Не моё, значит, всё-таки трахаешься? — Влад делает шаг вперёд, и его клыки обнажаются ещё сильнее. — Ты смотри, Гуменник. Я тебя пять лет ждал. Пять! А ты — к этому при первой же возможности. К нему. Ты что, не видишь, что он с тобой делает? Он тебя выпьет, как сок, и выбросит. Ты для него еда. Еда, Петь.       Илья, до этого молчавший, вдруг усмехается — тихо, зло.       — А ты, Владислав, — его голос стелется как змея, Илье приятно, Пётр всё ещё на его стороне, он всё ещё рядом, не бросил, а значит, он, Малинин, особенный, — для него кто?       Влад резко поворачивается к Илье, и воздух между ними накаляется до предела. Два вампира в одной комнате. Один сытый, спокойный, другой голодный, ревнивый, с клыками наружу — ситуация не из приятных.       — Ты его и пальцем не тронешь, — говорит Пётр, и его голос становится твёрдым, стальным. Он смотрит на Влада в упор, и в этом взгляде — приказ, каким он всегда смотрел на друга, когда не хотел переходить грань. — Тебя не касается.       — Касается, — шипит Влад, и его рука сжимается в кулак. — Я не для того приехал, чтобы смотреть, как ты из-за денег штаны снимаешь перед этим… — в его глазах горит презрение, с которым старые вампиры смотрят на новообращённых, на тех, кто не научился контролировать себя, кто пьёт человеческую кровь как наркотик, кто дышит только ночью, потому что солнце превращает его в пепел.       — Ты, — говорит он, и его голос уже не дрожит, он холоден как сталь, — ты вообще кто, Малинин? Больной щенок, который не может переварить нормальную еду. Ты пьёшь человеческую кровь. Ты пьёшь её годами. А знаешь, что это значит среди наших? Ты не вампир. Ты — выродок. Новообращённый, который так и не вырос. Посмотри на себя: питаешься из пакетов, прячешься от солнца, трахаешь своего донора, чтобы получить лишний глоток. Жалкое зрелище.       Илья молчит, но его лицо белеет ещё сильнее, а пальцы впиваются в столешницу.       Влад делает шаг назад, всё дальше выходя на улицу, и обращается к Петру, замершему всё ещё в непростительной близости с Ильей.       — Ты думаешь, он особенный? Единственный? Да таких, как он, тысячи. Детёныши, которых укусили в шестнадцать и бросили. Они не умеют жить. Они не умеют охотиться. Они не могут даже стейк съесть, чтобы не блевануть… что, видел уже? Он — недоразумение. Урод. И ты нужен ему только потому, что он слишком слаб, чтобы добыть себе пропитание самостоятельно.       Пётр смотрит на Влада, и в его глазах — не удивление, а что-то похожее на понимание. Он знает, что Илья вампир. Он знает, что Илья слаб. Но он не хочет, чтобы Илья сейчас страдал от этих слов, потому что, как ни крути, этот вампир — его, по контракту, по крови, по ночной близости, которая уже давно стала необходимостью.       — Заткнись, Влад, — говорит Пётр ровно. — Ты ничего не знаешь обо мне.       — Знаю, — Влад переводит взгляд на Илью, и его клыки выдвигаются, но не для укуса — для оскала. — На морду смазливую повёлся. Я был о тебе лучшего мнения.       Илья срывается с места, он чувствует, что должен прогнать чужака, что чужак тоже смотрит на шею Гуменника, НА ЕГО ШЕЮ.       Он не помнит, как оказался на террасе, как вылетел через разбитую дверь, как ветер ударил в лицо, пахнущий хлоркой из бассейна. Влад уже там, у кромки воды, и его поза расслаблена, почти ленива, но в глазах — опасный, спокойный огонь.       — Ты не умеешь драться, Малинин, — говорит он, обходя Илью по дуге. — Ты умеешь только прыгать и падать. Я знаю, как бить, чтобы вампирская регенерация не помогла. Хочешь, покажу?       Илья бросается первым — грубо, по-звериному, размахивая руками, как рассерженный подросток. Влад уклоняется легко, почти играючи, и его кулак входит Илье в солнечное сплетение с хрустом, от которого Пётр, стоящий в дверях, замирает и перестаёт дышать.       Илья сгибается, но не падает — он хватает Влада за ногу, валит на траву, и они катятся к краю бассейна, сцепившись, как два голодных пса.       — Больно? — шипит Влад, сжимая пальцы на горле Ильи. — Это тебе не человеческую кровь пить. Присасываться к шее послушного парня.       Илья хрипит, но его рука тянется к лицу Влада, и ногти — острые как лезвия — царапают щёку, оставляя глубокие борозды, которые тут же начинают кровоточить. Влад отшатывается, и Илья использует момент: он вскидывает колено, бьёт Влада в пах, и тот падает набок, выпустив его горло.       Пётр делает шаг вперёд, потом ещё один, и его голос — чужой, командный — разрывает ночь:       — Остановитесь! Хватит!       Ни один не слушает. Илья наваливается на Влада, пытаясь добраться до его шеи, и Влад смеётся — зло, надрывно.       — Попробуй, укуси меня, — шипит он. — Моя кровь сожжёт тебе глотку, цыплёнок. Ты не знаешь, что такое заражённая кровь. Она ядовита для больных, как ты.       Влад припечатывает Илью к бортику бассейна с такой силой, что кафель крошится под спиной вампира, и тёмная кровь Ильи выплёскивается на плитку, заливая разбитые трещины. Илья не успевает увернуться — голова запрокидывается, затылок с хрустом встречается с камнем, и перед глазами плывут красные круги, но он не теряет сознание, хватает Влада за ворот куртки и дёргает на себя, одновременно вскидывая колено, целясь в живот.       — Урод, — шипит Влад, перехватывая его ногу и скручивая её в неестественном направлении. Сустав трещит, и Илья вскрикивает от унижения, оттого, что этот чужак, этот «полноценный», так легко с ним справляется. — Ты даже драться не умеешь. Ты просто кусок мяса, который научился прыгать на льду.       Пётр бросается между ними, хватает Влада за плечо, пытается оттащить.       — Влад, прекрати! Ты его покалечишь!       Влад стряхивает его руку как назойливую муху, и отбрасывает Петра к стене дома. Друг ударяется спиной о штукатурку с такой силой, что Влад сам невольно усмехается от сложившегося в стопку Гуменника. Пётр сползает вниз, смотрит расширенными глазами на двух вампиров, которые сейчас не похожи ни на спортсменов, ни на людей — на двух диких зверей, оскалившихся друг на друга.       — Не лезь, Гуменник, — рычит Влад, не оборачиваясь. — Это не твоё дело.       — Моё! — Пётр встаёт, и его голос звенит от злости и страха. — Не трогай его!       Влад припечатывает Илью к полу, с хрустом вминает его позвоночник в кафель, и вода из бассейна захлёстывает лицо вампира, но Илья не задыхается — ему не нужно дышать, ему нужно только убить.       Он вскидывается, обхватывает шею Влада руками и вгрызается в неё зубами, разрывая кожу. Клыки входят в плоть неглубоко, а со всей силы, пробивая мышцы, добираясь до хрящей, и Влад орёт, потому что это не вампирский укус для насыщения, это животное терзание, и его собственная кровь хлещет из раны, заливая лицо Ильи, его рот, его глаза.        — Сдохни! — рычит Илья с набитым ртом, и голос его не похож на человеческий — это горловой, клокочущий звук, который издают звери, когда рвут добычу.       Влад не остаётся в долгу. Он выдирает свою шею из челюстей Ильи, теряя кусок плоти, и бьёт его головой в переносицу, разбивая её вдребезги, и кровь Малинина теперь течёт не изо рта, а из носа, заливая подбородок, смешиваясь с чужой.       Влад наваливается сверху, вжимает Илью в пол, и его кулак входит в живот вампира раз, другой, третий — глухо, с мокрым звуком, и Илья сгибается, кашляет кровью, но не отпускает, его пальцы впиваются в плечи Влада, ногти рвут кожу, и он снова тянется к шее, желая добраться до артерии, выпить его, уничтожить.       Пётр лежит на плитке у стены дома, прижавшись спиной к холодной штукатурке, и не может встать — удар выбил дыхание. Он, кажется, задел что-то из хрупкой мебели безвкусного дома Ильи. Но было так откровенно плевать, ведь его затылок гудит, поясница занемела, и он только смотрит расширенными глазами на два тела, которые катаются по мокрому кафелю, оставляя за собой кровавые полосы.       Вода из бассейна течёт ручьём, смешиваясь с чёрной вязкой кровью обоих вампиров, и эта кровь пахнет чем-то кислым, гнилостным — запах старой смерти, два трупа, что готовы добить друг друга теперь навсегда.       — Хватит… — шепчет Пётр, но никто не слышит. Он пытается подняться на руках, но ноги не держат, и он снова падает, ударяясь локтем о стеклянный столик. Тот падает, разбиваясь под его неуклюжей попыткой встать, и боль простреливает плечо, но он не обращает внимания, он смотрит, как Илья загоняет клыки в ключицу Влада, как Влад в ответ кусает Илью за ухо, отрывая кусок, и кровь брызжет на белую штукатурку стены, как из ведра.       — Вла-ад, — сипит Пётр, пытаясь привлечь внимание, но Дикиджи не слышит, он полностью поглощён дракой, его глаза горят красным, и он уже не похож на того парня, который приехал на мотоцикле выяснять несложившиеся половые отношения — он похож на голодного зверя, который забыл, зачем пришёл, и только рвёт, кусает, крушит соперника.       Илья хрипит, когда Влад хватает его за волосы и начинает бить головой о кафельный пол — раз, второй, третий, и кафель крошится, покрываясь трещинами, а под ним — бетон, и Илья чувствует, как трескается череп, но вампирская регенерация уже работает, сращивая кости, затягивая кожу, и это больно, очень больно, но он не умирает, он только звереет от этой боли, от этого унижения, от того, что перед глазами Петра его избивают как собаку.       Малинин выворачивается, хватает Влада за горло и сжимает, чтобы задушить, но вампир не дышит, и это бесполезно, но Илья всё равно сжимает, и его пальцы вминаются в разорванную шею, и Влад хрипит, царапает его руки, пытаясь освободиться, но Илья сильнее — он сытый, он полный, его тело налито человеческой кровью Петра, и он чувствует, что может раздавить этого старшего, этого «полноценного», как консервную банку.       Илья бьёт Влада в челюсть с такой силой, что тот отлетает к бассейну и падает в воду, поднимая фонтан брызг, тот прыгает следом, и вода смывает кровь с его лица, но не гасит ярость — они снова сцепляются, теперь уже в воде, и это выглядит ещё страшнее: брызги, клубы пара от горячей воды, оскаленные рты, клыки, царапающие кожу, глухие удары, от которых вода расходится кругами.       — Петя… — вдруг говорит Влад, и его голос срывается на стон, когда он поднимает залитые тёмной жижей глаза на Петра, который всё ещё лежит в осколках, прижав колени к груди, и в этом взгляде — просьба о помощи, о пощаде, о том, чтобы Пётр остановил это безумие, потому что он уже не может дышать, его трахея сломана, и собственная кровь заливает лёгкие. Пётр поднимается на четвереньки, потом на одно колено, и его голос звучит чуждо, хрипло, с металлическим звоном.       — Дикиджи! — он не может уйти — его тело разорвано, шея прокусана почти до позвоночника, плечо висит на лоскутах кожи, и каждое движение отдаётся такой болью, что даже вампирский организм не справляется, замирая в режиме аварийной регенерации. Он лежит на плитке у бассейна, в луже собственной крови, которая растекается всё шире, смешиваясь с водой, и его глаза открыты, но взгляд пуст — он смотрит в небо, в звёзды, его грудная клетка поднимается и опускается, хотя дыхание не нужно, просто привычка, просто память о том, что когда-то он был человеком.       Кости хрустят под кожей, срастаясь — это звук, от которого у Гуменника начинает кружиться голова. Медленно, с влажным чавканьем, рваные края ран стягиваются, новая кожа нарастает поверх старой, и Влад стонет оттого, что этот процесс, быстрый, но чудовищно болезненный, выворачивает его наизнанку, заставляя чувствовать каждый миллиметр восстановления, каждое сращивание нерва, каждое новое деление клетки.       Илья стоит на четвереньках, опираясь на раскрытые ладони, и его собственное тело тоже начинает регенерацию — разорванное ухо затягивается, сломанный идеально красивый нос выправляется с противным хрустом, возвращает себе ту форму, по которой сходили с ума люди, рассечённая бровь срастается, оставляя на коже тонкую белую полосу. Он смотрит на Влада, на то, как тот лежит беспомощный, как его грудная клетка ходит ходуном, как кровь замедляется, перестаёт течь так обильно, и внутри него разливается тёмное, тягучее удовлетворение, которое не имеет ничего общего со спортивной победой.       Одолел чужака.       Он поднимается, шатаясь, и его босые ступни оставляют красные следы на плитке, идёт к столу, стоящему на террасе, от которого осталась лишь странная деревянно-металлическая конструкция, и садится на стул, тяжело опираясь локтями на металл. Взгляд падает на маленький столик рядом, он не думает — просто берёт стул, поднимает его и с силой бросает в сторону Влада.       Стул падает на ноги вампира — тяжёлый, деревянный, с металлическими ножками. Удар глухой, хруст костей слышен даже сквозь звук работающего кондиционера, и Влад орёт — негромко, надрывно, как пёс, которого переехали колёсами.       — Ты тоже фигурист? — спрашивает Илья, и его голос звучит спокойно, почти буднично, только уголки губ дрожат от усталости и внутреннего торжества. — Теперь это многое объясняет. Почему ты так хотел его вернуть. Ну покатайся теперь… четверной аксель.       Влад не отвечает — он пытается вытащить ноги из-под стула, но его конечности всё ещё не слушаются, кости только начали срастаться, и каждое движение приносит новую, ослепительную боль. Пётр смотрит на это с ужасом, парализующим его.       Он сидит на полу, прижавшись спиной к ступеням, и его собственное тело покрыто синяками, ссадинами, на лбу — глубокая царапина, из которой течёт кровь, заливая глаз, под кожей рук сотня осколков. Он не может встать не потому, что его держит боль, а потому, что он не узнаёт происходящее.       Это кино. Фильм ужасов, в котором он оказался без билета. Вся терраса, весь бассейн, все стулья, вся плитка — в крови, густой, пахнущей гнилью и железом. Двое вампиров — один сидит за столом, другой корчится у воды — регенерируются, сращивают кости, затягивают раны, и эти звуки — хруст, чавканье, влажные щелчки — разрывают тишину ночи, как выстрелы.       — Петя… — шепчет Влад, и его голос прерывается, потому что трахея ещё не до конца восстановилась. — Помоги…       Пётр из последних сил убирает стул с ног Влада — медленно, потому что каждое движение отдаётся болью в его собственном животе, и эта боль не идёт ни в какое сравнение с тем, что только что здесь происходило, но она реальная, человеческая, и она напоминает ему, что он ещё жив.       Влад смотрит на него снизу вверх, и в его глазах — благодарность, боль и знакомая пустота, которую Пётр видел у Ильи сотни раз. Голод. Вечный, выматывающий голод, который не утоляют ни животная кровь, ни годы тренировок.       Пётр стягивает футболку — ткань прилипла к телу, и когда он отрывает её, воздух касается огромной раны, которая тянется от нижних рёбер до самого пояса. Это Влад его так? Не может такого быть. Может, осколок кафеля, может, острый край разбитого стула — Пётр не помнит, он помнит только, как Влад бросил его на пол, как голова ударилась о стену, а потом — темнота и боль. Теперь рана зияет, кровь стекает по животу, смешиваясь с потом переполненного адреналином тела, и это зрелище — живое, тёплое, настоящее — привлекает Влада как магнит.       — Не надо, — шепчет Пётр, но не отступает, потому что Влад сейчас похож на умирающего зверя, и Пётр не может пройти мимо, даже если этот зверь минуту назад пытался убить его самого.       Влад тянется к нему, и его пальцы — холодные, дрожащие — касаются края раны. Пётр вздрагивает, но не отстраняется, и Влад наклоняется, проводя языком по свежей, ещё сочащейся крови.       Солёный, металлический вкус заполняет его рот, и он впивается клыками в край раны — неглубоко, но достаточно сильно, чтобы боль пробила остатки сознания Петра. Он вскрикивает, но Влад не останавливается — он пьёт жадно, глотая, и его глаза закрываются от удовольствия, потому что человеческая кровь, свежая, тёплая, прямо из источника, — это лучшее, что он пробовал за последние годы.       Илья вскакивает со стула, и его лицо перекашивается от ярости. Он бросается к ним, хватает Влада за волосы, пытается оторвать от тела Петра, но Влад держится, и его клыки царапают кожу, вырывая новые крики боли.       — Отпусти его! — рычит Илья, борясь за свою собственность. — Как ты смеешь!       Влад не слушает. Он пьёт, и с каждым глотком его тело оживает — сломанные кости срастаются быстрее, рваные раны затягиваются, цвет лица возвращается от пепельно-серого к бледно-розовому. Пётр чувствует, как силы покидают его, как темнеет в глазах, но не отталкивает Влада, потому что видит: ещё минута — и тот встанет, сможет уйти сам, не умрёт здесь, на этой проклятой террасе.       — Хватит, — выдыхает Пётр, и его голос звучит как мольба. — Хватит, Влад. Тебе хватит.       Влад отрывается от его тела, его губы — красные, подбородок — в крови, глаза — живые, осмысленные. Он смотрит на друга, и в этом взгляде — стыд, благодарность, любовь, которую он не умеет прятать.       — Спасибо, — шепчет он, и его голос уже не хрипит, а звучит ровно, почти спокойно. — И прости.       Илья в бешенстве. Он трясётся от злости, и его клыки выдвинуты до предела, и он готов вцепиться в Влада снова, но тот уже поднимается на ноги, уже не кажется слабым и беспомощным, и драка сейчас — это смерть для кого-то из них, но Пётр, шатаясь, встаёт между ними, и его тело покрыто кровью — своей, чужой, старой и свежей.       — Прекрати, — говорит он Илье. — Он уходит. Мы договорились.       Влад колеблется секунду, смотрит на Петра, потом на Илью, и в его глазах — ненависть, боль и тоска.       — Ты выбрал его вот так просто, — говорит он, и его голос ломается от обиды. Он будто бы даже не смог в полной мере доказать неспособность Ильи, только выставил его с лучшей стороны.       Он идёт к мотоциклу, и его шаги неровные, он оставляет кровавые следы на асфальте. Через минуту рёв мотора разрезает ночь, но он не уезжает — он просто отъезжает на край дороги, останавливается, глушит двигатель и сидит в темноте, не в силах уехать окончательно. Человек же, обессиленный, опускается на колени, смотрит на свою рану, из которой всё ещё сочится кровь, и понимает, что без помощи ему не справиться.

***

      Их двое на белом ковре в гостиной — пятна крови расползаются под телами, как чудовищные цветы, и Илья лежит на спине, глядя в потолок, чувствуя, как его сломанные кости срастаются с влажным, тошнотворным хрустом, и каждый щелчок отдаётся в черепе тупой, выматывающей болью. Петя рядом, на боку, поджав колени к груди, и его живот всё ещё кровоточит — рана глубокая, не вампирская, и она будет заживать неделями, оставив после себя безобразный шрам, который никогда не исчезнет.       Пустоту бьют редкие всхлипы раненого человека — он просто не может сдержать этот звук, когда боль становится невыносимой. Илья не утешает, он не умеет, он только смотрит в потолок и думает о том, что этот человек — его единственный источник жизни — сейчас истекает кровью на его глазах, и он ничего не может сделать, потому что его собственная регенерация требует тишины и покоя.       — Влад был обращён в пятнадцать лет, — вдруг говорит Пётр, и его голос звучит глухо, будто он разговаривает сам с собой. Каждое слово даётся ему с трудом — рана на животе пульсирует, и каждый вдох отдаётся в рёбрах новой вспышкой боли. — Он свалился с какой-то высокой вышки на заброшке. Он мне рассказал через год после того, как мы познакомились уже во взрослой лиге. Мы были пьяные, сидели на крыше гостиницы, и он заплакал. Я никогда не видел, чтобы он плакал. Ни до, ни после.       Илья поворачивает голову, смотрит на Петра — на его профиль, на слипшиеся от крови волосы, на тени под глазами. Пётр бледен, лицо его становится серым, а губы синими.       — Ты знал? — спрашивает Илья. — Знал, что он вампир, и всё равно дружил с ним?       — Знал, — Пётр закрывает глаза, и его ресницы дрожат. — Он не был опасным. Он научился контролировать себя. Он пил только бычью кровь, иногда охотился на мелких животных в лесу под Москвой. Он мог выходить на солнце — в очках, с зонтом, но мог. Он почти не отличался от людей. Даже тренеры не догадывались. А я… Я привык. Он был просто Владом. Моим другом. Единственным, кому я мог сказать хоть что-то.       Илья молчит. Внутри него ворочается что-то липкое, неприятное, похожее на ощущение собственной ущербности, которое он так старательно прятал. Он всегда считал себя исключительным. Единственным вампиром в мире фигурного катания. Уникальным. Особенным. А теперь выясняется, что Влад — тоже вампир, и он лучше, сильнее, опытнее. И Пётр знал. Знал всё это время.       — Сколько ему сейчас? — спрашивает Илья, хотя знает ответ.       — Двадцать два, — отвечает Пётр. Голос его срывается, потому что рана начинает болеть сильнее — видимо, заканчивается действие адреналина. — Семь лет он вампир. И он уже как человек. Ест нормальную еду, пьёт кровь животных, ходит по улицам днём. А ты…       Он не договаривает, но Илья и так понимает.       А ты пьёшь человеческую кровь, как младенец молоко. Ты не можешь переварить твёрдую пищу, ты не выходишь на солнце, ты срываешься при запахе живой крови. Ты — новообращённый птенец, который так и не научился летать.       — Он сильнее меня, — говорит Илья, и это не вопрос, это констатация факта, которая отдаётся в груди глухой, тяжёлой болью.       — Да, — Пётр открывает глаза и смотрит на него с злостью, болезненной злостью. — Он опытнее. Он умеет драться, умеет скрываться, умеет жить. А ты… ты просто дикий, Малинин. Ты не развивался как вампир, ты только пил и падал. Ты не охотился, не учился контролю, не пробовал нормальную еду. Твои родители сделали из тебя инвалида. Слепого, глухого, голодного инвалида, который не может без чужой шеи.       Илья хочет возразить, но слова застревают в горле. Потому что Пётр прав. Он всегда прав.       — Как ты заставил его уйти? — шепчет Илья, глядя в потолок. — Одним приказом. Он сильнее меня, но он послушался тебя. Почему?       Пётр не отвечает сразу. Он смотрит на свои руки, покрытые чужой кровью, и морщится от боли — каждое движение отдаётся в животе, и он чувствует, как кровь сочится сквозь пальцы.       — Потому что он меня… — Пётр запнулся, подбирая слово, и на его лице появляется гримаса — не только от физической боли, но и от того, что ему приходится говорить об этом вслух. — Потому что я ему небезразличен. А он мне. Не так, как ты думаешь. Но достаточно, чтобы я мог на него влиять. Ты не единственный, Малинин. Вампиризм — это вирус. Им заражены немногие люди. Но большинство умеют скрываться, приспосабливаться, жить. А ты… ты как дикий зверь…       Илья резко садится, и его голова идёт кругом. Кровь приливает к лицу — странное, почти человеческое ощущение, которого он давно не испытывал.       — Не смей говорить о них! — рявкает он, но голос срывается, потому что внутри уже зародилась самая страшная мысль.       А что, если Пётр прав? Что, если он не исключительный, не уникальный, не «лучший в мире»? Что, если он всего лишь больной, слабый, никчёмный кровосос, который не умеет даже толком стоять за свой дом?       Пётр медленно поднимается, опираясь на стену, и его лицо искажается от боли. Он еле стоит, его ноги дрожат, но он находит в себе силы посмотреть на Илью сверху вниз. В его взгляде нет ни жалости, ни сочувствия — только отвращение, похожее на то, которое появляется, когда смотришь на человека, который мог бы быть сильным, но предпочёл остаться инфантильным.       — Ты даже не представляешь, насколько ты жалок, — говорит Пётр, и его голос звучит ровно, почти без эмоций, но каждое слово впивается в Илью как кинжал. — Ты думал, что ты один такой. Что весь мир вращается вокруг твоего вампиризма. А на самом деле ты убог. Полуживой птенец, который не может находиться в обществе людей и падает в обморок при виде солнца. Влад в твоём возрасте уже дрался с равными и выходил на охоту. А ты? Ты даже не знаешь, как залечить рану без чужой крови.       Илья сжимает кулаки. Его клыки выдвигаются, но не от голода — от стыда.       — Зачем ты мне это говоришь? — шепчет он, и в его голосе слышится мольба, которую он сам не узнаёт.       Пётр делает шаг вперёд, шатаясь, и его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от лица Ильи. Он почти падает, но удерживается, вцепившись в край книжной полки.       — Чтобы ты наконец понял, — говорит он, и его голос становится громче, жёстче. — Ты не центр вселенной. Ты — болезненное, опасное создание, которое я терплю только потому, что оно мне лицом понравилось и благодаря твоей конченой семейке я смогу участвовать в соревнованиях, если, блять, смогу после этого. Ты думаешь, я здесь из-за любви? Из-за жалости? Нет, Малинин. Я здесь из-за твоего сраного лица и из-за того, что твой папаша пообещал мне золото. А ты… Ты даже это золото ему не дал. Ты провалил Олимпиаду, потому что не мог сосредоточиться на прыжках, когда я стоял за бортом. Ты слабый нытик, который только и умеет, что убивать меня и жалеть себя.       Илья смотрит в его глаза — зелёные, тёмные-тёмные, усталые, с красными прожилками — и впервые не видит в них ни страха, ни восхищения, ни даже ненависти. Только брезгливость, жалость к существу, которое могло бы стать великим, но осталось маленьким.       — Ты… Ты мной брезгуешь? — спрашивает Илья дрожащим голосом.       — Да, — отвечает Пётр без колебаний. — Ты вызываешь у меня отвращение. Не потому что ты вампир. А потому, что ты не пытаешься стать лучше. Ты просто треплешь и унижаешь меня. И я устал быть твоей сиделкой. Если бы у меня был выбор, я бы никогда не связывался с тобой. Никогда.       Илья хочет что-то сказать, но не может. Пётр отворачивается, но делает это слишком резко — его живот пронзает новая вспышка боли, и он хватается за стену, сгибается пополам. Кровь капает на белый ковёр, и Илья видит, как Пётр бледнеет ещё сильнее, как его лицо становится восковым, а глаза закатываются.       — Петь! — Илья бросается к нему, подхватывает, не даёт упасть. Пётр тяжело дышит, его голова бессильно падает на плечо Ильи.       — Отпусти, — шепчет Пётр, но голос его слабый, почти не слышный. — Не трогай меня. Всё равно не поможет.       Илья держит его, чувствуя, как кровь пропитывает его одежду, как тело Петра становится всё холоднее, и внутри него разрастается паника.       — Ты не умрёшь, — говорит он, и в его голосе нет уверенности. — Я не позволю.       Пётр открывает глаза, смотрит на него — мутно, почти невидяще.       — Ты ничего не можешь, — говорит он. — Ты даже шторы задёрнуть не в силах, чтобы не обгореть. Какой из тебя спаситель? Ты — обуза. Ты — моя ошибка. И если я сегодня умру, то только потому, что связался с тобой.       Слова бьют больнее любого клыка. Илья чувствует, как земля уходит из-под ног, как его мир, выстроенный годами одиночества и исключительности, рушится в одно мгновение. Он не единственный. Он не особенный. Он не лучший.

Он — уродливый, слабый вампир, которого терпят только из-за денег и карьерных перспектив.

      Он аккуратно опускает Петра на ковёр, подкладывает под голову подушку, и его руки дрожат. Ему хочется пить — не от голода, от отчаяния. Запах крови Петра ударяет в ноздри, и Илья сжимает челюсти, чтобы не впиться в шею человека, который только что назвал его ошибкой.       А потом за окном начинает разгораться заря.       Сначала Илья не понимает, что происходит. Свет слабый, розоватый, и он не сразу ощущает его кожей. Но когда первый луч солнца пробивается сквозь пальмы и касается его босой ступни, мир взрывается болью. Ожог мгновенный — кожа шипит, краснеет, покрывается волдырями, и Илья дёргает ногой так резко, что простреливает всю спину.       — Чёрт! — выдыхает он, отползая в тень, и его сердце колотится где-то в горле, как у испуганного зверька. — Чёрт, чёрт, чёрт…       Он смотрит на свою ступню, на то, как кожа медленно затягивается, и в этом процессе нет ничего удивительного — его тело привыкло к регенерации, — но сейчас, в этот момент, когда рядом лежит истекающий кровью человек, а он сам не может даже подойти к окну, чтобы закрыть шторы, эта способность кажется ему насмешкой.       Ты почти убил сильного вампира, но ты ничтожество. Ты не можешь помочь даже тому, кто оставил ради тебя всю свою прошлую жизнь.       Пётр шевелится, стонет, и его рука бессильно падает на ковёр.       — Илья…       Мне плохо, а ты ничего не делаешь.       Илья закрывает глаза. Перед его внутренним взором встаёт терраса, которую они разнесли в щепки за эту ночь. Разбитый стол, перевёрнутые стулья, осколки стекла, железные прутья, торчащие из воды бассейна, — они выглядят как рёбра гигантского животного, которое умерло в муках. Вода в бассейне красная, ярко-красная, как кровь, которая только что вытекла из вен. Их общая кровь. Кровь Петра, Влада, его собственная — всё смешалось, и теперь этот бассейн, который мать так любила, похож на братскую могилу.       Что я наделал?       Эта мысль кажется Илье чужой, потому что раньше он никогда не спрашивал себя об этом. Он просто делал. Пил, падал, вставал, дрался, требовал. А сейчас — он лежит на полу, обожжённый солнцем, рядом с умирающим человеком, и не может даже позвать на помощь, потому что его голос застревает в горле, перекрытый стыдом.       Он лезет на диван за телефоном. Пальцы дрожат, экран покрыт кровью, и он с трудом набирает номер отца. Гудки тянутся бесконечно, прежде чем на том конце отвечают.       — Илья? — голос Романа звучит спросонья, с хрипотцой, но уже через секунду в нём прорезается тревога. — Ты чего в такую рань? Что случилось?       — Пап, — выдавливает Илья, и его голос срывается на детский тон, которым он всегда говорил с папой в случае потенциальной угрозы. — Пап, у нас тут… небольшая проблема.       — Какая проблема? — Роман мгновенно просыпается, и в его тоне появляется та стальная нотка, которой Илья боится больше всего, детский голос не работает. — Говори.       — Приезжал… приезжал один человек. Друг Гуменника. Он тоже… он тоже вампир… Папа, он ужасный вампир, сильный, — Илья замолкает, подбирая слова. — Мы подрались. Вернее, он напал, и я защищался. И теперь… теперь здесь всё разбито. Бассейн в крови. Терраса разрушена. И Гуменник ранен, его дружок перестарался… Я не знаю, что делать.       Роман молчит несколько секунд, и в этой тишине Илья слышит, как бьётся его собственное сердце — неровно, панически.       — Ты идиот, — наконец говорит Роман, и его голос дрожит от гнева. — Ты идиот, Илья! Мы оставили вас на три недели, а ты за это время успел разнести дом и чуть не убил единственного донора. Ты понимаешь, что если Гуменник умрёт, мы не найдём замену так быстро? Ты сдохнешь от голода, понимаешь?       — Я понимаю, — шепчет Илья, и в этом шёпоте — столько унижения, что он сам себя не узнаёт. — Но он жив. Он просто… ему нужна помощь.       — Какая помощь? Ты врач? Нет. Ты только навредишь ему, — Роман выругивается, и Илья слышит, как отец ходит по комнате. — Слушай меня внимательно. Я вызываю частную скорую. Они приедут через час. А ты до тех пор… ты ничего не делай. Понял? Не трогай его, не пытайся зализать раны, не смей даже думать о его крови. Просто сиди и жди. И чтобы через десять минут я получил фото ущерба. Я должен знать, во сколько мне обойдётся этот бардак.       — Хорошо, — говорит Илья, и его голос прозвучал так тихо, что Роман не расслышал.       — Что?       — Хорошо, папа.       Роман бросает трубку. Илья опускает телефон на ковёр и упирается взглядом в потолок, на котором пляшут солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Ему стыдно. Стыдно перед отцом, который всегда верил в него, стыдно перед Петром, который лежит рядом и тихо постанывает от боли, стыдно перед Владом, который сильнее и опытнее и при этом не разрушает всё вокруг.       Он поворачивает голову к стеклянной двери. Картина, открывшаяся его взгляду, заставляет его сердце сжаться от ужаса.       Стол разбит вдребезги — деревянная столешница расколота пополам, ножки валяются по всей плитке. Стулья превратились в груду щепок и металла. Железные прутья, когда-то поддерживавшие тент, торчат из воды бассейна как рёбра вымершего динозавра, на некоторых висят лоскутья одежды — чьей? Петра? Влада? Его собственной? Он не помнит.       А вода в бассейне красная. И Илья смотрит на этот алый прямоугольник, и внутри него разрастается чудовищный, всепоглощающий страх перед тем, что он натворил. Перед тем, что его жизнь, его семья, его карьера — всё это может рухнуть в один миг.       — Гуменник, — зовёт он голосом срывающимся. — Пётр, ты слышишь? Скорая едет. Ты не умрёшь. Я не позволю.       Пётр не отвечает. Его дыхание становится поверхностным, и Илья понимает, что теряет его — не физически, а эмоционально. Пётр уходит в себя, в ту пустоту, из которой не возвращаются, и Илья не знает, как его вернуть.       Он протягивает руку и касается плеча Петра — холодного, мокрого, дрожащего.       — Только не закрывай глаза, — говорит он, и в его голосе впервые за семь лет звучит что-то похожее на мольбу. — Пожалуйста. Я не хочу остаться один.       Пётр не слышит. Или делает вид. Илья лежит рядом, смотрит на его спину и чувствует, как солнечные лучи подбираются всё ближе, обжигая пятки, щиколотки, икры. Ему больно. И стыдно. И страшно. Он не знает, что делать с этими чувствами, потому что его учили только пить и побеждать, а не просить прощения.       Остаётся только ждать. Ждать скорую, ждать отца, ждать, когда этот кошмар закончится. Но Илья знает, что он не закончится никогда. Потому что он сам — этот кошмар. И теперь ему придётся жить с этим знанием.       За окном поднимается солнце, и комната наполняется светом — золотым, тёплым, невыносимым для того, кто прячется в тени. Илья закрывает глаза и слушает, как где-то вдалеке завывает сирена. Он не знает, приедет ли скорая вовремя, выживет ли Пётр, сможет ли он сам когда-нибудь посмотреть на своё отражение без отвращения.       И дурацкое солнце, оказывается, так больно ранит.