"Хато"

Зал академии Юэй содрогался от неистового рева. Это был не просто концерт — это была квинтэссенция юности, триумф класса 1-А, который через столько боли и тренировок наконец-то стоял на этой сцене. Но для Минами каждый звук барабанов Кацуки отзывался в груди не радостью, а погребальным звоном. Пятый символ на ее запястье больше не просто пульсировал — он горел, выжигая само ее присутствие в этом мире. Магия Стрэнджа, подпитываемая колоссальным эмоциональным выбросом тысяч людей, достигла своего апогея. Минами пела последнюю строчку, и ее голос, чистый и надрывный, казалось, парил над толпой, прощаясь с каждым кирпичом этого здания. Она знала: как только стихнет последний аккорд, портал закроется навсегда. За ее спиной Бакуго работал на износ. Его светлые волосы слиплись от пота, на скулах играли желваки, а каждый удар по тарелкам сопровождался короткими, яростными вспышками искр из его ладоней. Он был сосредоточен на ритме, но его инстинкты — инстинкты героя — кричали об опасности. Он чувствовал, как воздух вокруг вокалистки начинает вибрировать и искажаться, словно от сильного жара. В тот момент, когда Тодороки воздвиг гигантские ледяные колонны, а зал утонул в ослепительном сиянии и холодном тумане, Минами сделала свой выбор. Она не допела финальное «спасибо». Она просто выпустила микрофон из рук. Он не упал — он остался висеть в воздухе на долю секунды, прежде чем она шагнула назад, в густую тень за декорациями. Там, в узком техническом коридоре, пространство уже разорвалось золотой раной. Стивен Стрэндж стоял в центре искрящегося вихря, его лицо было мертвенно-бледным. — Минами, сейчас! — его голос доносился словно из-под толщи воды. — Резонанс нестабилен, портал схлопнется через секунды! Она рванулась к золотому кольцу, но внезапный грохот заставил ее обернуться. — МИНАМИ-И-И! Бакуго не просто бежал — он летел. Он снес плечом тяжелую сценическую конструкцию, не заботясь о том, что стальные балки едва не раздавили его. Его лицо, всегда такое уверенное и злое, сейчас было искажено чистым, первобытным ужасом. Он видел золотое сияние, видел мага и понимал: она не просто уходит. Она исчезает из его реальности. — СТОЙ, ГРЕБАНАЯ ДУРА! НЕТ! НЕТ! НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА! ТОЛЬКО НЕ ЭТО! ТОЛЬКО НЕ ТЫ! — он выбросил руки назад, создавая мощнейший взрывной импульс. Его пальцы, мозолистые и горячие, почти сомкнулись на ее локте. Минами уже наполовину была в портале. Холод ее собственного мира начал тянуть ее за плечи. Она увидела его глаза — в них больше не было вызова. Только немая, отчаянная мольба. В этот миг он не был Королем Взрывокиллером Динамитом, он был просто подростком, который впервые в жизни нашел кого-то, кто его не боялся, и теперь терял это навсегда. — Кацуки... — ее голос сорвался. — Живи за нас двоих. Она сама оттолкнула его руку. Вспышка была такой силы, что Бакуго отбросило назад, впечатав в стену. Звук схлопнувшегося портала напомнил выстрел в тишине. Золотые искры медленно оседали на бетонный пол, смешиваясь с пылью. В коридоре воцарилась гробовая тишина, лишь издалека, со стороны сцены, доносились приглушенные крики толпы, требующей продолжения. Кацуки поднялся не сразу. Его трясло. Он бросился к тому месту, где только что стояла она, в безумной надежде разодрать пространство руками, взорвать саму пустоту, чтобы вернуть ее. Но его пальцы лишь царапали холодный бетон. И тогда он увидел это. Маленькая заколка с белым голубем, которую он так и не разрешил ей надеть, лежала в луже света от аварийной лампы. Рядом — клочок бумаги, вырванный из тетради по английскому. Бакуго схватил листок, сминая его в дрожащем кулаке. На рисунке они стояли рядом. Она смеялась, зажмурившись от счастья, а он, нарисованный с карикатурно-злым лицом, всё равно крепко держал её за руку. Вокруг них летали птицы, а облака в небе подозрительно напоминали его собственные взрывы — маленькие, безопасные, праздничные. Он перевернул листок. Буквы расплывались перед глазами. «Я очень сильно люблю тебя, Бакуго Кацуки. Ты — лучшее, что случалось в моей жизни. Береги себя. И ни в коем случае не грусти. Спасибо за всё. Прости». Он перечитал это раз. Еще раз. И еще. Его дыхание стало тяжелым, хриплым, переходящим в свист. Он сжал заколку так сильно, что острый металл пробил кожу на ладони, и капля крови упала прямо на нарисованную Минами. — Сдохни... — прошептал он в пустоту, и его голос надломился. — Сдохни, слышишь?! Ты не имела права... Ты не имела права оставлять меня здесь одного! Он прижался лбом к холодной стене, пряча лицо в сгибе локтя. Самый гордый и сильный ученик Юэй, человек, который поклялся никогда не проявлять слабости, теперь содрогался в беззвучных рыданиях. Он ненавидел этот рисунок. Ненавидел это письмо. Но больше всего он ненавидел то, что она попросила его не грустить — потому что прямо сейчас всё, что осталось от его сердца, превращалось в пепел. За стеной класс 1-А закончил выступление. Мина, Урарака и остальные радостно переглядывались, ища глазами свою вокалистку. Они еще не знали, что в этот вечер они выиграли фестиваль, но Кацуки Бакуго проиграл всё. Он остался стоять в темноте, сжимая в одной руке окровавленную заколку, а в другой — последний кусочек тепла из мира, в который он никогда не сможет последовать за ней.

***

Минами открыла глаза и тут же зажмурилась от резкого, холодного света люминесцентных ламп. В нос ударил забытый, стерильный запах лекарств, хлорки и старой бумаги. Под спиной был не мягкий матрас общежития Юэй, а жесткая больничная кушетка, обтянутая холодным кожзамом. Тишина. Здесь не было слышно взрывов, не было криков Каминари или смеха Мины. Только мерное, раздражающее тиканье настенных часов. — Пришла в себя? — голос Стрэнджа прозвучал глухо. Минами медленно села, чувствуя, как всё тело ломит, словно по ней проехал грузовик. На её запястье больше не было символов. Кожа была чистой, если не считать тонкого красного шрама на месте пятого знака — последнего напоминания о том, что её магия была сожжена дотла, чтобы открыть путь домой. — Мы вернулись? — прошептала она. Голос был хриплым, чужим. Она невольно коснулась горла, вспоминая, как еще несколько минут (или жизней?) назад она пела на сцене перед тысячами людей. — Мы в Санктуме, — Стрэндж стоял у окна, глядя на заснеженный Нью-Йорк. Минутами позже, Минами сидела на краю кушетки, обхватив плечи руками. Холод этого мира казался ей неестественным, колючим. В Нью-Йорке за окном шел серый, мокрый снег, окрашивая всё в унылые тона, которые так разительно отличались от яркого, солнечного Мусутафу, где даже воздух, казалось, был заряжен надеждой и героическим драйвом. — Выпей это. Поможет восстановить внутренний баланс. Стивен Стрэндж протянул ей дымящуюся чашку. Запах чая был терпким, травяным, но Минами даже не шелохнулась. Она смотрела на свои пустые ладони. Всего несколько дней назад эти ладони сжимали микрофон, чувствовали жар от взрывов Кацуки и тепло рук девчонок из 1-А. — Почему вы молчите? — прошептала она, наконец поднимая взгляд на мага. — Вы же видели его. Вы видели, как он бежал за мной. Почему нельзя было подождать еще хотя бы секунду? Стрэндж тяжело вздохнул и присел в кресло напротив, поставив чашку на столик. Его лицо выглядело изможденным. — Секунда в том измерении могла обернуться годами здесь, Минами. Или, что еще вероятнее, портал бы просто аннигилировал вас обоих. Ты была проводником. Как только пятый символ активировался, твоя связь с тем миром стала критической. Ты начала буквально растворяться в их реальности. Если бы ты осталась еще на миг, тебя бы разорвало на атомы. — Лучше бы разорвало, — горько бросила она, и первая слеза упала на больничную простыню. — Вы вернули меня в безопасность, но вы хоть понимаете, что я там оставила? Я оставила там людей, которые стали мне ближе, чем кто-либо здесь. Я оставила там... его. Стрэндж внимательно посмотрел на нее. Его магический взгляд видел глубже, чем обычный человеческий. — Я видел парня. Бакуго Кацуки, верно? Сильная аура. Необузданная. Он бы не выжил в нашем мире, Минами. Его причуда, его природа — всё это принадлежит той реальности. Вы из разных материй. — Это несправедливо, — она вскочила, и её голос сорвался на крик, эхом разлетевшийся по высоким сводам Санктума. — Вы великий маг, вы управляете временем и пространством! Неужели нет способа просто... отправить весточку? Сказать ему, что я жива? Что я не просто свалила, как он наверняка думает?! Стивен медленно покачал головой. — Завеса закрыта. Резонанс, который вы создали на том концерте, запечатал переход. Артефакт разрушен. Теперь это — просто воспоминание. И тебе нужно научиться с этим жить. Минами рухнула обратно на кушетку, пряча лицо в ладонях. Она закрывала глаза и видела их всех. Она видела Мину, которая наверняка съела тот шоколад в одиночестве, размазывая слезы по розовым щекам. Видела Момо, которая, скорее всего, винит себя в том, что не придумала какой-нибудь прибор, чтобы удержать её. Видела Эри, маленькую девочку, которой она обещала, что концерт будет веселым... Но больше всего она видела его. Минами достала из кармана маленький пластиковый брелок-взрыв. Он казался таким дешевым и хрупким в этом величественном магическом особняке. Она вспомнила, как Кацуки ворчал, когда покупал его, как он пытался скрыть смущение за привычной грубостью. Вспомнила все, что они пережили вместе, тот вкус острой курицы в той забегаловке, те совместные тренировки, те бессонные ночи, их веселые перепалкии и то, как он смотрел на неё — не как на декорацию или статистку, а как на единственного человека, который понимал его настоящую суть. — Здесь так тихо, — прошептала она, глядя в окно на серые небоскребы. — В Юэй всегда было шумно. Кто-то постоянно тренировался, кто-то спорил, кто-то смеялся. Там жизнь кипела. А здесь... здесь всё кажется застывшим. Мертвым. Она чувствовала себя призраком. Фантомом, который вернулся в свой мир, но забыл забрать свою душу. Её тоска по тому миру была почти физической болью — она ломила в костях, сдавливала легкие, мешала дышать. Каждое утро она просыпалась с желанием услышать яростный стук в дверь и хриплое: «Эй, придурочная, вставай, на репетицию опоздаем!». Но вместо этого была лишь тишина Нью-Йорка. — Стивен, — она посмотрела на Стрэнджа с отчаянной надеждой. — Он увидит мой рисунок? Он поймет? Маг подошел к ней и осторожно положил руку на плечо. — Он уже его нашел. Энергия, которую ты вложила в эти слова, была настолько сильной, что она осталась там даже после твоего ухода. Он знает, Минами. Он всё знает. Минами прижала брелок к сердцу. В её комнате в обычном мире теперь всегда стоял флакон духов с запахом лотоса. Она знала, что должна продолжать жить, учиться, ходить в школу... Но каждый раз, когда она видела в небе птиц или слышала отдаленный гром, похожий на взрыв, она замирала на секунду, закрывая глаза. В глубине души она верила — или хотела верить, — что где-то там, за пределами измерений, Кацуки Бакуго всё еще хранит ту маленькую голубую заколку. И что когда-нибудь, возможно, через много лет, их ритмы снова совпадут. А пока ей оставалось только одно — помнить. Помнить его запах, его ярость и ту последнюю записку, которую она написала, зная, что это разобьет ему сердце, но надеясь, что это же сердце она сможет когда-нибудь залечить. — Я не забуду, — прошептала она в пустоту Санктума. — Никогда не забуду. Спасибо за всё, Бакуго. Прости.

***

Прошло пару дней, но академия Юэй так и не смогла вернуться в привычный ритм. Праздничные флажки всё еще сиротливо болтались на заборах, а в воздухе застыло липкое, тяжелое недоумение. Официальная версия для школы была туманной — «семейные обстоятельства» или «срочный перевод», но класс 1-А знал правду. Или, по крайней мере, чувствовал её. В общежитии воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Обычно шумная кухня теперь напоминала склеп. Мина Ашидо, которая всегда была душой компании, сидела за столом, бессмысленно ковыряя ложкой остывший омлет. На её запястье всё еще болтался тот самый фестивальный браслет, который они купили вместе с Минами. Она больше не шутила и не танцевала. Когда Каминари по привычке попытался ляпнуть какую-то глупость, чтобы разрядить обстановку, Мина просто встала и ушла в свою комнату, не проронив ни слова. Яойорозу и Урарака старались поддерживать порядок, но их движения были механическими. Момо по несколько раз на день заходила в пустую комнату Минами, проверяя, не осталось ли там чего-то важного, но комната была стерильно чистой. Словно девушки, которая там жила, никогда не существовало. Но страшнее всего было смотреть на Бакуго. Он не пропустил ни одной тренировки. Наоборот, он стал тренироваться с каким-то остервенелым, самоубийственным упорством. Стены тренировочного зала «Гамма» дрожали от его взрывов с раннего утра до поздней ночи. Он ни с кем не разговаривал. Даже Киришима, единственный, кто осмеливался подходить к нему близко, теперь держался на расстоянии. Кацуки перестал кричать. Та самая ярость, которая всегда клокотала в нём, превратилась в холодный, мертвый пепел. Вечером третьего дня Киришима застал его на лестнице общежития. Бакуго сидел на ступеньках, глядя в одну точку. В его руках был тот самый мятый листок с рисунком. Он выглядел так, будто не спал все эти три ночи — под глазами залегли глубокие тени, а скулы стали еще острее. — Бакуго... — тихо позвал Эйджиро. — Мы заказали пиццу. Идем вниз? Девочки... они волнуются. Кацуки не ответил. Он даже не шелохнулся. Его пальцы, покрытые мелкими ожогами и ссадинами от бесконечных тренировок, осторожно поглаживали край бумаги, там, где было написано «Прости». — Она знала, — хрипло, почти неузнаваемо произнес Бакуго. — Она знала, что свалит, и всё равно улыбалась мне в лицо. Ебанная лгунья. Он резко сжал кулак, и Киришима испугался, что он сейчас сожжет письмо. Но Кацуки лишь прижал его к своей груди, закрывая глаза. — Она попросила не грустить, — его голос надломился, превращаясь в жуткий, сухой полусмех-полувсхлип. — Как будто это так просто — вычеркнуть её и жить дальше. Она оставила мне эту тупую птицу и ушла. В его кармане, зацепленная за край, была та самая заколка-голубь. Он носил её с собой постоянно, как проклятие, как единственный якорь, связывающий его с девушкой, которая перевернула его мир и исчезла в золотых искрах. На уроках её место оставалось пустым. Айзава-сенсей, заходя в класс, на секунду задерживал взгляд на пустой парте, и его лицо становилось еще более мрачным, чем обычно. Весь класс 1-А словно повзрослел на несколько лет за эти три дня. Они поняли, что мир героев — это не только слава и победы, но и внезапные, несправедливые потери, которые нельзя исправить причудой. Вечером в общежитии, когда свет в коридорах приглушили, из комнаты Бакуго не доносилось ни звука. Ни взрывов, ни рычания. Только тяжелая, давящая тишина человека, который остался наедине со своим «лучшим, что случалось в жизни», понимая, что это «лучшее» больше никогда не вернется. А на тумбочке возле его кровати, рядом с учебниками и геройским снаряжением, теперь всегда лежал рисунок. Тот самый, где они держатся за руки. Где она смеется, а он злится. Где всё еще было хорошо.