To love me is to suffer me

— Что касается тех спортсменов, которые высказываются плохо в адрес своих тренеров, я считаю, что это некорректно, и даже если у вас какие-то были конфликты и недопонимания, это не нужно выводить на всеобщее обозрения, тем более в медиа сферу, которая только этого и ждёт. Это как семья: сор из избы ни в коем случае выносить не нужно, ты должен быть благодарен за всё, что сделала команда для тебя. Алина смотрела сейчас своё же интервью и не узнавала себя. Вроде бы тот же человек на экране: её голос, её причёска, её одежда, котору можно хоть сейчас пойти и взять из гардеробной, но тот человек на экране телевизора был другим. Тот человек, говоря заученные фразы, был в них уверен. Алина была ни в чем не уверена. Она прекрасно помнит, как сидела тогда всю ночь, прокручивая в голове все возможные вопросы и их комбинации, и строя для них ответы. Каждый ответ она повторяла вслух по четыре раза, чтобы точно запомнить его. Она жутко волновалась. Этот ответ она повторила раз, наверное, шесть, но он всё равно прозвучал как-то коряво, скорее всего потому, что Алина сама в него недоконца верила. Алина никогда не выносила сор из избы. Мама говорила ей это с самого детства, когда она ещё не понимала, что такое «сор» и причём здесь «изба». Просто когда она однажды рассказала бабушке, что мама и папа долго кричали друг на друга и она не могла уснуть, мама разозлилась и сказала ей, что нельзя рассказывать о чем-то грустном и плохом, что происходит в семье. О грустном и плохом лучше вообще не рассказывать. Вот Алина и перестала. Поэтому Алина долго не рассказывала маме, что в школе её дразнят и воруют ручки и ластики. Алине сначало было обидно, потому что ластики были красивые, в форме овечки и мишки, но потом мама купила новые, невзрачные красно-синие, и когда своровали и их, Алине уже было как-то всё равно. Рассказала она только тогда, когда порвали тетрадку с уже сделанными домашками по математике прямо перед уроком. Мама ей тогда ответила: «Не реагируй на них, они рано или поздно отстанут, а ты станешь сильнее». Сильнее Алина не стала, но прекратила рассказывать, когда её обижали. Не стала Алина рассказывать и о том, что Этери Георгиевна стала в наказание за плохие прыжки бить не только руками, но и чехлами. Синяки от них сливались с гематомами от обычных падений, так что это было не нужно. Не нужно выносить сор и избы, а нужно больше молчать и больше стараться. Молчала Алина и тогда, когда Этери Георгиевна спрашивала, почему она сегодня прихрамывает и не может сделать шпагат. Ей тогда на секунду показалось, что если она расскажет, что внутри всё болит и, кажется, кровит, то Этери Георгиевна поможет ей, но уже в следующую секунду её насильно посадили в шпагат, и боль перекрыла все мысли. Молчать про Женю никогда не получалось, как бы она этого не хотела. Когда она увидела на экране этот фрагмент, её жалкое, разбитое «Обидно», перед ней не было взрослой уверенной женщины, перед ней была пятнадцатилетняя девочка, не понимающая, почему Женя исчезла. Сейчас всё уже, казалось бы, должно было быть хорошо. Они вроде как помирились в Пекине, они периодически нормально общались все эти три года, но её последнее сообщение «Привет! Взять тебе кофе?» так и висело непрочитанным с самого июля. Алина легла на диване, обхватив небольшую вязанную подушку руками, и, ощущая странный ком в горле, продолжала смотреть. Все её ответы дальше смешались в один: какая-то бесконечная попытка казаться сильнее, чем она есть на самом деле, попытка оправдаться за все свои грехи за жалкие полтора часа, попытка быть той, кем её хотел видеть мир - сильной и смелой олимпийской чемпионкой, и Алина эту попытку с треском проваливала. Под натиском компрометирующих вопросов Алина проигрывала без боя, она понимала это ещё тогда, после записи, но сейчас, смотря на себя со стороны, вывод был очевиден: она вообще не может себя защитить, ни физически, ни вербально, постоянно ощущая себя добычей, готовой быть растерзанной хищниками. До Олимпиады её всегда защищала Женя. Сейчас Жени не было рядом. Может быть, Женя сможет заметить её сейчас, когда она говорила о ней на интервью? Алина была совершенно готова простить Жене всё хоть прямо сейчас, все обиды, все недосказанности, всю застарелую ноющую где-то а груди боль, если бы только Женя хотела того же. Она всегда держала своё сердце открытым для неё. Может быть, написать ей? В попытке отвлечься Алина, досмотрев, обновляет страницу, чтобы включить что-то следующее, но то что она видит становится последней каплей. Большое интервью Евгении Медведевой с Ксенией Собчак. Любое самообладание и гордость летит в пропасть, подушка летит в стену, Алина берёт телефон и пишет в чат, по прежнему висевший у неё в закреплённых, «Привет». А что «привет»? Что Алина вообще хотела этим сказать? Как дела? Почему ты меня игнорируешь? Ты до сих пор меня ненавидишь? Я скучаю? Я не могу без тебя? Я больше так не могу?

Я больше так не могу

12:16

У Алины дрожат руки. Ответ, по какой-то неясной причине, приходит почти тут же. Как? 12:18 Она правда не понимает, «как»?

Ну так

Как мы сейчас

12:19

Хочется кричать и плакать. И к Жене тоже хочется. Желательно, чтобы всё сразу.

Давай встретимся

12:20

Что она ответит? Сможет ли ответить «нет»? Конечно сможет. Женя и не такое сможет сказать. Проходит минута. Две. Неужели правда откажет? Или, что ещё хуже, не ответ вовсе. Можно 12:22 Чего. Дрожащими пальцами, еле попадая по клавишам, Алина печатает:

Ты сможешь сегодня?

12:23

Нет, только завтра 12:23

Значит завтра

12:24

Так, а сможет ли Алина вообще завтра? Какие там были планы… Но как же на все планы всё равно, когда Женя предлагает ей встретиться. Как же это, должно быть, жалко выглядит.

Я буду в центре после четырёх

Можно в кафе

12:24

Окей 12:24

был(а) в сети минуту назад

Что это только что было. Она только что договорилась о встрече с Женей Медведевой, которая настолько её ненавидит, что не здоровается последние четыре месяца. Так может быть, ещё не все потеряно? Может быть, у них ещё есть шанс на нормальное общение? На дружбу? Алина боится думать в эту сторону, до дрожи в коленях боится разрешить себе представить, как могла бы выглядеть, спустя столько лет, их дружба, поэтому она просто выключает все мысли, стремящиеся в это направление. Нужно просто дожить до завтра, а там уже всё встанет на свои места, поэтому Алина, посмотрев на время, выключает телефон и начинает собираться в Хрустальный. Сегодня она оказалась на катке с Аделией. Вечером у неё будет очередная встреча с командой, а ещё нужно было выполнить задание для университета, поэтому она заранее написала Этери Георгиевне, сможет ли приехать около двух. Та ответила сухое «Да, кататься будет только Адель». Алину почему-то всегда расстраивало, когда она называла девочку «Адель», искажая её имя. Она знала, что Аделию это раздражало, но та не подавала виду, просто молча продолжала тренироваться. Они с Аделией пересекались редко, но в последнее время Алина как-то слишком часто видела её утирающей редкие слёзы в тишине пустой раздевалки. В такие моменты Алина старалась не мешать ей, просто подождать на входе, или пойти в другую раздевалку, если она была открыта. Подойти к Аделии было не вариант - испугается и убежит, или, что ещё хуже, разозлится и расстроится ещё сильнее, после чего всё равно убежит. Алина не знала, сколько времени Аделия уже была на катке, когда она пришла, она лишь видела, как растрепались её волосы и как дрожали её колени, пока она слушала как ей что-то говорил Сергей Викторович, оперевшись о борт. Алина развернулась и начала разминаться, в конце-концов, Аделия готовилась к Олимпиаде, а перед Олимпиадой все работали на износ. Одно только расстраивало Алину: Аделия была совсем одна. У неё в своё время была Женя, у Анюты были Саша и Камила, а когда вы вместе, переживать этот ужас чуть легче. У Аделии же не было совсем никого. Причём удивительнее всего было то, что она всегда тянулась к людям, у неё не было этой непонятной установки, что дружбы со своими конкурентами быть не может, просто как-то так получилось, что квота только одна, и что даже в штабе она теперь всегда отдельно от остальных. — Адель! Что это сейчас было? —громкий голос Этери Георгиевны разрезал воздух катка, — Где твоя собранность? Почему опять степ-аут? Алина непроизвольно обернулась. Аделия казалась такой маленькой сейчас на этом огромном льду, её тонкая фигурка была лишь чуть выше тренерского стола, но даже стоя в нескольких метрах, Алина заметила, как у неё начали дрожать плечи. После непродолжительного выговора Аделия снова откатилась в центр и стала заходить в прыжки, ей нужно было отрабатывать четверные. Заезд на сальхов - степ-аут. Следом крик «Заново!». Снова попытка - касание рукой. Опять крик. Ещё раз заход на прыжок, толчок, Алина сразу видит смещающуюся ось, и хрупкая девочка падает спиной на лёд, после чего тут же подскакивает, как ошпаренная, и едет прыгать ещё раз. Алина уже совсем не выполняет собственные задачи, просто стоит около борта и смотрит на отчаянную борьбу за каждый прыжок. Аделии восемнадцать, она старше всех спортсменок Этери Георгиевны, выступавших на олимпиадах, кроме, разве что, Жени, но, видимо с высоты уже собственного возраста, она кажется ей совсем юной, младшей сестрёнкой. И когда Алина видит, как Аделия снова падает с четверного сальхова, она чувствует, что сейчас заплачет сама. После третьего, особенно жёсткого падения, Аделия не встаёт. — Адель! Что разлеглась? Быстро вставай и заново! Я сейчас на лёд выхожу, не можешь сама - будем помогать. Она видит, как Этери Георгиевна встаёт с кресла и подходит к калитке, а Аделия всё также сидит на льду в странной, неестественной позе и тяжело дышит. Алина действует раньше, чем успевает подумать. Она подъезжает к Аделии и видит, как по щекам текут две одинокие слезы и трясётся нижняя губа, как, кажется, с усилием вздымаются плечи, как она отворачивается от Алины, пытаясь не смотреть ей в глаза. Алина обхватывает её за плечи, сбивчиво говоря что-то, похожее на «Тебе очень больно? Тебе нужно подняться. Тебе сейчас достанется. Давай я помогу тебе», но Аделия вырывается, и пытается будто бы отползти, только ниже опускаясь на лёд. Их прерывает появившаяся внезапно рядом Этери Георгиевна. — Загитова, это что такое? Отойди отсюда сейчас же и не мешай ей, — говорит она сквозь стиснутые зубы с начинающей вырываться наружу злобой. Она с силой хватает Алину за локоть, поднимает на ноги и отталкивает, — Ещё хоть раз помешаешь чужой тренировке и пойдёшь искать себе другой каток. Вон с глаз моих! Алина не успевает ничего подумать, тело рефлекторно слушается, и, хоть дышать становится трудно, Алина начинает резко отъезжать от них на противоположную сторону катка. Алина слышит крики, видит, как Аделию также поднимают за локоть, только после этого тащат к калитке. Видит, как конёк Аделии попадает в след, как она спотыкается и падает снова, и как её дотаскаивают за локоть до борта, выворачивая руку так, что на это больно смотреть. То, что произошло потом, Алина в целом могла предугадать, но она до последнего не верила, что станет свидетелем. Почему-то именно сегодня это особенно разбивало ей сердце. Этери Георгиевна берёт со стола чехлы от коньков, и также продолжая кричать что-то про стабильность и стрессоустойчивость, бьёт девочку ими по спине. Девочка рыдает навзрыд. Раз. Два. Четыре. Семь. По Алининым щекам текут слёзы. Надо быстрее восстанавливать четверные. На Олимпиаде она проиграет девчонками даже без ультра-си. Аделия кричит от боли после восьмого удара. Алине хочется подлететь сейчас туда, хочется, как в книжке Горького, которую она когда-то давно читала для школы, подставить под чехлы свою руку, хоть чем-то облегчив боль, но тут Этери Георгиевна отпускает Аделию и девочка, словно загнанный зверёк, согнувшись и прихрамывая, убегает в раздевалку. Алина не может ничего сказать. За что? Такой ли ценой должно доставаться Олимпийское золото? Двадцатитрёхлетняя Алина срывается с места и бежит вслед за Аделией. Она находит её в углу, спрятавшейся на полу за лавкой, обхватив себя руками. Алина тут же подходит ближе, но не понимает, что ей делать. Она садится на корточки и тянется к руке Аделии, но та, как дикий волчонок, только пятится дальше, начиная плакать громче. — Аделия, пожалуйста. Давай я принесу лёд. Надрывное, глухое «нет» разбивает ей сердце. — Уходи. Я… Я хочу быть одна. Прошу. — Аделия давится слезами. Аделия никогда не давала себе помочь. — Хорошо, я уйду. Только, пожалуйста, напиши мне сегодня, что ты дома. Я так буду знать, что с тобой всё хорошо, — Алина говорит это, старясь как можно быстрее развязать собственные коньки и убратья. Из угла слышится еле-заметное «угу», и в этот момент Алина, наконец, уходит из раздевалки. По пути в машину она замечает, как у неё трясутся руки. Странно, казалось бы столько лет в этом спорте, всю свою сознательную жизнь, а к такому всё равно не можешь привынуть. Получать самой всегда было легче, чем смотреть на то, как достаётся другим, а ты ничем не можешь помочь. Мороз ударяет в голову, притупляя мысли, и оставляя только глубокую липкую тревогу, и зудящую где-то на периферии застарелую боль. я дома все окей 19:15

alina отреагировал(-а) на сообщение «❤️»

As long as you notice I’m hoping that you’ll keep your heart open I’ll keep mine open too Something is off, I can’t explain You know what I mean, don’t you? Something I saw or something I did that made me like this Could you help me? Something is off, I feel like prey