To love me is to suffer me

Москва стояла, небо стремительно темнело, на дорогах после вчерашнего снега образовалась каша, которая сейчас стала совершенно чёрная, задние огни казалось бесконечного числа машин сливались воедино. Сегодня снова похолодание, с неба начинал падать мелкий мокрый снег. Чем ближе к зиме, тем больше мегаполис замыкался сам на себя, а небо начинало напоминать купол. Где этот купол заканчивался, соединяясь с промёрзшей землёй? Когда Алина только переехала в Москву вместе с мамой и папой, ей было очень тяжело адаптироваться. Все здания казались невероятно большими, а расстояния невероятно огромными. В Ижевске Алина всегда добиралась до катка за пятнадцать минут с бабушкой на автобусе, сейчас же им приходилось ездить на метро. Алина никогда не любила метро. Огромные эскалаторы, на которых вечно страшно, что тебя затянет, толпы шумных людей, которые не смотрят под ноги и так и наровят затоптать, непонятные знаки и схемы, кучи разных входов и выходов, неизвестно куда ведущих, и самое ужасное - огромные длиннющие громкие поезда. Когда поезд, выезжая из тёмного тоннеля, начинал приближаться, вся платформа начинала дрожать, подвешенные к потолку таблички начинали раскачиваться, по всей станции ходил холодный тяжёлый ветер, отдающий мазутом и какой-то специфической бетонной сухостью, а грохот был такой силы, что у Алины звенело в ушах и глаза хотели выпасть из орбит. Первый раз оказавшись в метро, Алина испугалась так сильно, что начала прямо на станции плакать и не могла от страха и напряжения сдвинуться с места. Папа кричал на неё, тянул за руку и говорил, что если она продолжит бояться, то они опоздают на каток. Алина смогла зайти в поезд только тогда, когда он закрыл ей уши своими руками. Спустя несколько недель тщетных попыткой приучить маленькую Алину к метро, мама придумала купить ей большие наушники, и только после этого она смогла ездить сама. Алина стала носить эти наушники с собой везде, защищаясь от шума мегаполиса, а одновременно с этим слушая свои первые музыкальные альбомы. Человек привыкает ко всему, и Алина привыкла к Москве, и спустя годы, кажется, даже полюбила. Полюбила за возможности, которые ей может дать этот город, за людей, которых она тут может встретить, за свободу, которую дают тебе огромные бетонные джунгли. Ехать на встречу с Женей было страшно. Алина, наверное, давно так сильно не нервничала, по крайней мере в последние пару лет. Пальцы нервно стучали по рулю, глаза бегали по салону автомобиля, не находя за что зацепиться, когда она в очередной раз останавливалась на светофоре, разум был так напряжён, что не хотелось даже включить фоном музыку. Алина ещё раз осмотрела себя: вроде выглядит презентабельно; ещё раз проверила время: семнадцать тридцать; ещё раз посмотрела на навигатор, который включила просто на всякий случай, хотя прекрасно знала центр Москвы: вроде маршрут проложен верно. Алина огляделась, и удостоверившись, что поток машин встал намертво, разблокировала телефон, заходя тут же в чат с Женей. Привет, сможешь в шесть в кафе «Пушкин»? 16:34

Привет

Да

Окей

16:35

Удостоверившись, что она не сходит с ума, и что она действительно сейчас едет с ней на встречу, Алина на секунду задумалась: а о чём вообще они будут говорить? Алина хочет ответов на свои вопросы, хочет понять, почему Женя её стала в последние месяцы избегать настолько яростно, что даже перестала здороваться. Алине больно, и она даже не пытается это скрыть. Даже спустя столько лет Женя все равно продолжает прямо или косвенно влиять на её жизнь, продолжает своими непонятными выходками и подковёрными играми выбивать землю из-под её ног, заставляя чувствовать себя зависимой и ведомой. У Жени прекрасная жизнь. У неё успешный проект на Ютубе, у неё куча друзей и знакомых, она постоянно развивается в медиа сфере, и она часто говорит о том, что Олимпиада уже давно в прошлом, и она уже тридцать раз это пережила. Может быть желание оборвать все связи с Алиной - лишь очередная попытка «пережить» прошлое? Но неужели для неё Алина - лишь проигранная золотая медаль? Этого просто не может быть, Женя бы тогда не стала отвечать на её сообщение спустя две минуты. Хотя может быть, Женя просто хочет наконец послать её куда подальше, сказать ей: «Загитова, где твоё достоинство?», как тогда, десять лет назад, когда Алина всюду ходила за ней и пыталась во всём быть похожей. Тогда у Алины достоинства не было и в помине, она вообще слабо понимала, что это значит. Алина знала, что Женя - классная, и что ей хотелось быть как Женя, желательно, чтобы ещё вместе с Женей. Сейчас Алина взрослый, сознательный, не менее успешный человек, так, спрашивается, где же её гордость? Ответ до боли прост: её гордость потерялась где-то на пути к тонким фарфоровым рукам. Алина безумно мечтала обнять Женю ещё раз, но не поверхностно, для галочки, как обнимаются хорошие знакомые при встрече, а крепко, чтобы зарыться в мягкие волосы и раскачиваться из стороны в сторону. Их последнее объятие было тогда, на этой ужасной жестокой Олимпиаде, которая отняла у Алины Женю. Алина сейчас молилась всем богам, чтобы это было не навсегда, чтобы эта встреча была шансом что-то изменить, шансом снова начать общаться. Она прибыла в кафе ровно в 18:00. Конечно же, Женя ещё не пришла, она всегда интеллигентно опаздывала минут на пять-десять, поэтому Алина спокойно выбрала столик в самом углу и заказала кофе. Будь что будет. Румянец красиво смотрелся на её бледной коже. Алина сначала даже не поняла, что Женя очень быстро подошла и что-то говорит ей, просто сидела и смотрела как заворожённая, не в силах поверить собственным глазам. — О чём ты хотела поговорить? — Женя бросила пальто на пустое кресло и, всё ещё стоя, снимала с головы платок. Алина помнила это пальто, ужасно дорогое, Женя его очень любит, но ещё ни разу не видела этот платок, должно быть новый, красный с золотой вышивкой. В этой, казалось бы, обычной для осенней Москвы одежде, Женя выглядела потрясающе. — Алин? — Женя уже села в кресло, прямо напротив Алины, и смотрела на неё нахмурившись, ожидая хоть какого-нибудь ответа. — Да? Привет, прости, я отвлекалась… — Алина тут же как-то замялась и опустила взгляд, перебирая под столом пальцами. — Ты же сама позвала меня, — Женя смотрела ей прямо к глаза, с начинающим закипать под кожей раздражением. Её плечи были напряжены, а челюсть сжата. — Я просто не могу так… Я не понимаю, мы же нормально общались… — сбивчиво начала Алина, но её почти сразу же прервали — Ты об этом хочешь поговорить? Ладно, давай поговорим об этом, — Женя выпрямилась и сложила руки на столе, — Что ты от меня конкретно хочешь? Алина тоже попыталась расправить плечи, но получилось как всегда не очень. Она заговорила громче. — Я хочу чтобы ты объяснила мне, зачем ты это делаешь со мной. — Что? Женя как будто бы издевалась. Неужели она не понимает, что? Ещё смотрит так надменно, будто считает себя выше этого, выше этого разговора, выше Алины. Но в этот конкретный день Алина хотела идти до конца, устранить все недосказанности, скопившиеся за последние десять лет, поэтому она взяла себя в руки и продолжила. — Игнорирушешь меня, не здороваешься со мной. — И что? У меня своя жизнь, у тебя своя, мы с тобой не подружки, чтобы любезностями обмениваться. Это «подружки» Женя как будто бы выплюнула, так пренебрежительно, что у Алины внутри будто бы что-то надломилось. — Я и не прошу быть твоей «подружкой», я хочу… — Алина снова замялась, ей было тяжело смотреть на Женю, такую взрослую, статную, красивую, смотрящую на неё сейчас с презрением, — Я хочу, чтобы ты меня не ненавидела. Женя замерла. Её лицо мгновенно переменилось, морщинка между бровями разгладилась, а глаза растеряно заморгали. Её фасад, выстроенный из высокомерия и надменности, дал трещину. — Я не ненавижу тебя, Алина. Её голос звучал по-другому, мягче, тише. — Правда? — Правда. Алина не верила ей, но верить так невозможно хотелось. — Тогда почему ты так со мной поступаешь? — Спросила она уже совсем тихо. В горле снова был ком. Плакать перед Женей было бы совсем унизительно. Да и из-за чего плакать? Алина сама толком не понимала. — Алина, давай начнём с начала, а то этот разговор как-то не задался. Взгляд Жени избегал её, прыгая со стола на стены кафе. — Ну давай, — неуверенно ответила Алина, а внутри медленно начала закипать злость. — Давай начнём издалека, может какой-нибудь бессмысленный смол-ток, чтобы просто нормально пообщаться. Ты же этого вроде бы хотела? Смол-ток - последнее, чего она хотела. Она хотела ясности, а всё, что сейчас делала Женя - избегала ответов на вопросы. — Нормально? Это как в твоём понимании? Это игнорировать меня и забыть про моё существование? Женя, пойми, я тоже человек, и мне больно от того, как ты со мной поступаешь. — А как ты хочешь, чтобы я себя с тобой вела? — Тоже начинала злиться Женя, откинувшись на спинку кресла. — Как раньше. — Когда раньше? Как в двадцать первом году, когда я тебя как чуму избегала? У нас не было никакого раньше, у нас сейчас всё как обычно, ничего не меняется, и я не понимаю, чего ты ещё от меня хочешь. — Как до олимпиады… — Прошептала Алина. Губы предательски дрожат, выдавая её состояние с головой. Плакать сейчас перед Женей, которая ведёт себя с ней так жестоко отстранённо, было бы худшим из возможных вариантов развития событий. Когда Алина звала Женю встретиться, она предполагала, что разговор может быть неприятным, но чтобы настолько… Как Женя может не понимать «когда раньше»? Неужели для неё этого «раньше» вообще не существовало? — До олимпиады тебе было пятнадцать, а мне восемнадцать. До олимпиады мы дружили, потому что кроме друг друга у нас никого не было. Если ты спустя столько лет хочешь вернуться туда, это не мои проблемы, это то, что нужно прорабатывать с психотерапевтом. Такого Алина стерпеть уже не могла. Женя могла бы запросто дружить с другими девочками в Хрустальном, но тогда она выбрала её, и Алина тогда выбрала Женю. Такое просто нельзя сводить к необходимости, это кощунственно. Алина резко встаёт из-за стола. — Это тебе нужно твоё серебро с психотерапевтом прорабатывать! Восемь лет прошло, а ты всё никак смириться с ним не можешь, и бросаешь меня из раза в раз, потому что оно тебе мерещиться. На секунду на лице Жени появляется испуг, как будто бы её застали врасплох, и теперь требуют от неё что-то непонятное. Затем же в её глазах появляется такой гнев, который Алина лицезрела лишь пару раз в своей жизни. Алина невольно сглотнула. Женя медленно встаёт, сравнявшись теперь с Алиной. — Если ты думаешь, что всё дело в том серебре, на которое я, я напоминаю, всю жизнь положила, то ты ошибаешься. Моя жизнь уже очень давно не крутится вокруг спорта, и тем более вокруг моего проигрыша тебе. — То есть ты просто так ведешь себя со мной как сука? Женя тут же оказалась рядом, стоя с Алиной лицом к лицу. Она как будто бы сочилась яростью, и Алина начинала самую малость бояться, но отступать она тоже не планировала. — Да как ты смеешь меня так называть, маленькая зарвавшаяся девчонка. — Это ещё я зарвавшася? Ты возомнила себя лучше меня, лучше вообще всех остальных, а сама сбежала из страны, поджав хвост, убеждая каждого репортёра на стартах, какая ты теперь новая и неузнаваемая, потому что тебе было стыдно столкнуться с реальностью, что где-то ты можешь не быть лучше всех. Ты бросила меня, когда у меня не было никого кроме тебя, и сейчас пытаешься доказать мне, что мы никогда не были близки, и что я не достойна твоего внимания. Я не могу терпеть к себе такое отношение. — Значит не терпи. Что мне ещё тебе сказать? Это прозвучало громче, чем Женя, скорее всего, планировала. Вопрос раздался по помещению почти криком, отзываясь эхом в голове Алины. Алина не знала, что вообще на это ответить, знала только, что Женя её, вероятно, действительно ненавидит. Внезапно рядом с ними появился мальчик-официант и вежливо попросил их понизить тон разговора, либо выйти поговорить на улицу, после чего также внезапно исчез. Женя сначала молчит несколько секунд, рассматривая Алину, нервно закусывая губу, будто бы сожалея, что вспылила, а потом подходит к своему пальто и, быстро надевая его, говорит: — Я думаю нам следует продолжить на улице. Алина ничего не отвечает ей, расплачивается с официантом, и следует за Женей, которая уже успела выбежать из кафе. На улице холодно и шумно. Идёт мелкий, противный, больше похожий на град снег, который тут же тает на одежде. Женя закуривает, смотря на проезжающие мимо машины. В спешке она не надела платок на голову, а лишь небрежно обернула вокруг шеи, и теперь снег оседает на её волосах. Алина думает о том, какая же она невозможно прекрасная. Алина, наверное, не должна так думать, когда Женя только что накричала на неё, а теперь стоит, развернувшись к ней спиной. — Когда ты уехала тогда, я думала, что я умру, — говорит Алина спокойным тоном, но по щеке её скатывается одинокая, первая слеза. Женя замирает, сигарета тлеет в её опущенной руке, осенний ветер колышет тонкую струйку дыма. — Я тоже, — отвечает Женя еле слышно, не поворачиваясь, — Я тоже думала, что я умру. Мне тебя очень не хватало. — Так почему ты уехала? Ладно, это наверное глупый вопрос, я знаю, почему ты уехала, вернее догадываюсь. Почему же ты не отвечала мне? Я же всё время звонила… И я всё время писала тебе, а ты даже не читала. Как же так вышло, что ты меня возненавидела? За что? Женя развернулась. В её глазах стояли слёзы. Почему она плачет? Это же она сама постоянно, даже сейчас, посылает ей какие-то непонятные сигналы, ведёт только ей понятные игры, это же она не хочет с ней общаться, так почему сейчас она смотрит на Алину так, как будто ей только что разбили сердце? — Мне холодно, — говорит Женя еле слышно, переводя взгляд на брусчастку под её ногами, она опускает плечи, пытаясь как бы вжаться в собственное пальто, и выкидывает окурок в мусорку, — Поехали ко мне домой, там и поговорим. Домой? Алина окончательно перестала что-либо понимать. — Окей,— отвечает она, чувствуя, чувствуя, что согласится на эту авантюру - единственное правильное сейчас решение. В машине Жени они ехали молча, слушая плейлист из треков The Neighbourhood. Алина думала о том, что завтра нужно будет забрать машину с парковки, о том что на улице становится всё холоднее и холоднее, о том что нужно позвонить бабушке, потому что она с ней давно не разговаривала, о том, что нужно как-нибудь увидится с Анютой, и том, какие у Жени красивые тонкие руки. Когда же, спустя долгий час в московских пробках, они наконец подъехали к дому, Женя выключила зажигание, но не спешила выходить из машины. Алина повернулась к ней, смотря вопросительно на её профиль, не решаясь нарушить эту странную тишину. Гнев, бушевавший в ней до этого, сейчас сменился какой-то невыразимой тоской, от нахлынувших воспоминаний, и вместе с тем был вымещен упрямой надеждой, что, если Женя позвала её к себе, протянув ей эту масличную ветвь, то они снова могут стать также близки, как когда-то давно. — У меня немного неубрано, я не ожидала гостей, — говорит Женя остранённо, — Я даже не знаю, хорошая ли идея была звать тебя, но мы уже здесь, так что пойдём. Алина даже не успевает толком собрать свои вещи, когда Женя уже оказывается рядом с дверью, открывая её и придерживая для Алины. Оказавшись в квартире, первое, что бросается в глаза, это какая-то странная необжитость помещения. Она знала, что эта квартира была у Жени в собственности, и что она жила там уже довольно давно, но абстрактные интерьерные картины на стенах с бежевой штукатуркой, громоздкий кожаный диван посреди гостиной, холодный паркетный пол из тёмного дуба создавали ощущение, что в квартире проводили не так уж и много времени. При таком интерьере раскиданная в прихожей обувь была даже чем-то приятным и напоминала, что в квартире хотя бы живут. За рассматриванием квартиры Алина не заметила, что Женя уже прошла в кухню и включила там и в гостиной несколько ламп. Женя, как и Алина, не любила верхний свет. — Я заварю нам чай, ты проходи пока, можешь руки помыть, ванная слева по коридору. Видеть Женю с этой стороны было прямо скажем непривычно. Последний раз в гостях у неё Алина была в далеком две тысячи восемнадцатом, когда та ещё жила с мамой в Беляево. В тот день Алина и предположить не могла, что это будет их последняя ночёвка, что теперь каждый раз, когда она видит в мебельных магазинах или у кого-то дома такие же зелёные икеевские подушки, как на жениной кровати, ей будет хотеться плакать. Алина села на тот самый диван, поджав под себя ноги. Между тем Женя приносит две дымящиеся чашки, похожие на императорский форфор, ставя их на журнальный столик, и садясь сама рядом с Алиной. — Прости, у меня тут тоже холодно. Вчера какая-то авария была и отопление отключили. Не знаю, когда включат, обещали сегодня. Алина тут же заметила, насколько в квартире действительно было зябко, и поёжилась. — Знаешь, я тебя действительно не ненавижу, хотя тебе могло показаться иначе. Я долгое время думала, что ненавижу тебя. До двадцать второго года, если быть точнее. Но я ненавидела не тебя, а то, что с нами произошло. То, как конкруренция и спорт больших достижений не дали нам быть просто девочками-подростками. То, как я угробила своё здоровье ради Олимпийского золота, которое увела у меня из-под носа моя же лучшая подруга. Я тоже скучала по тебе, но я не могла найти в себе силы вернуться к тебе, а потом время было упущено, потому что ты жила жизнью олимпийской чемпионки, а мне, проигравшей, нужно было доказывать всему миру, что я выше этого. Я не знаю, сможем ли мы с тобой спустя столько лет общаться нормально. Сердце Алины сжалось. Она не была готова к этой уязвимости, к этой открытости. Они посидели в тишине пару минут, просто пили чай, пока Алина собиралась с мыслями и решала, что на такое вообще можно ответить. — Я тоже не ненавижу тебя, и никогда не ненавидела. Но я и подумать не могла, что ты будешь со мной так жестока. Ты могла бы просто не мириться со мной в Пекине, могла бы не ходить по магазинам и за кофе в перерывах соревнований, ты могла бы не давать мне надежду, что ещё не всё потеряно, что я всё ещё нужна тебе. С каждой следующей фразой обида и фрустрация заставляла Алину говорить всё громче и громче. — Я ведь верила, что ты остынешь, что ты перестанешь злиться на меня. Я ждала тебя четыре года до следующей Олимпиады, чтобы ты наконец забыла об этом. Я была на седьмом небе от счастья, когда ты со мной в Пекине заговорила, когда мы потом в Москве общались, и как же мне было больно, когда ты снова из раза в раз забывала про моё существование, бросала меня, как ненужную старую вещь. Мне больно от того, что сейчас ты даже не хочешь пытаться всё изменить. Время не может быть упущено, всегда всё можно изменить, но ты решила всё сама, даже не спросив меня о том, чего хочу я. Как ты могла? Алина, не совладав с внезапно нахлынувшей яростью, сменяющейся дикой резкой болью, словно от вновь открывшейся раны, вскочила с дивана и выронила фарфоровую чашку из рук. Тысячи осколков с грохотом разлетелись по паркету. Алину парализовал страх. Колени задрожали, а уже долго сдерживаемые слёзы прыснули из глаз. Она разбила женину чашку. Императорский костяной фарфор с щелкунчиком. Теперь Женя точно её возненавидит, если раньше ещё был хотя бы малейший шанс что-то поменять, то теперь всё потеряно абсолютно безвозвратно. — П..прости… Я не хотела… Прости меня пожалуйста… Я снова всё испортила… Алина не смогла поднять на Женю глаза, она бы сейчас не выдержала её презрительного взгляда. Она и так не выдерживает. Слёзы градом текут по щеками, Алина зажмуривается и оседает на корточки, обхватывая голову руками, и плачет, громко, уткнувшись в свои колени. Какой уже смысл сдерживаться? Женя всё равно с минуты на минуту выгонит её. Вместо этого она чувствует холодную руку на своей спине, и тихий, спокойный голос около своей головы. — Алин, всё нормально. Я не злюсь на тебя. Это же такая мелочь, всего лишь чашка, — Женя усмехнулась, в её голосе была слышна улыбка, — Давай ты сейчас сядешь на диван, чтобы не поранится, а я уберу с пола. Окей? Алина слышала, что Женя говорила ей, но не понимала, что значат слова. Рыдания всё ещё сотрясали её тело, холодный паркет ужасно морозил ноги, грохот от разбившегося фарфора все ещё гремел в ушах. — Посмотри на меня, пожалуйста. Ну же, Алинка. Я не злюсь на тебя, честно-честно, и я не выгоню тебя сейчас на мороз. Это заставило Алину поднять взгляд. Она столкнулась с огромными, встревоженными, но улыбающимися глазами Жени, невозможно близко, но так по-родному. Раньше Алина ужасно любила женины глаза. Её щёки почему-то тоже были мокрые, как у Алины. — Ну вот, молодец, сядешь на диван? Алина кивнула и осторожно, стараясь не наступить на осколки, залезла на диван с ногами, обхватив колени руками, начиная еле заметно раскачиваться из стороны в сторону. Она всё ещё всхлипывала, размазывая слёзы по джинсам, но наблюдала за тем, как Женя выкидывает крупные осколки, а после этого запускает тихо гудящий робот-пылесос. — Алина, знаешь, я думаю, что мы могли бы попробовать, — обращается к ней Женя. — Попробовать что? — шмыгая носом и закашливаясь переспрашивает Алина, смотря на неё снизу вверх. — Попробовать общаться, попробовать дружить, что хочешь. Я думаю, что уж на этот раз у нас точно должно получиться, нам нечего терять. Я больше не брошу тебя, клянусь щелкунчиком и Императорским фарфоровым заводом. Женя смотрела на неё, утирала свои крупные слёзы и улыбалась, и в улыбке этой читалось столько уверенности и силы, что Алина решила в последний раз рискнуть и поверить ей. — Обещаешь? — Обещаю. Алина неуверенно, чуть покачиваясь, встала с дивана, и, сравнявшись с Женей, заглядывая ей глаза, почти шёптом попросила: — Обними меня. И Женя обняла. You make me sick Because I adore you so I love all the dirty tricks And twisted games you play on me You’ll make us want to die I know you want me to feel your pain Peace will arise and tear us apart Space dementia In your eyes