Ещё один шрам

Несколько долгих секунд Дилюк просто смотрел на ночного гостя, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Будто если замереть и не дышать, не признавать происходящее — наваждение рассеется само собой. Будто призрак прошлого, если не протянуть к нему руку, исчезнет в ночной мгле. Но призрак не исчезал. Кэйа всё так же стоял перед ним — слишком настоящий для призрака. Свет мягко ложился на его смуглое, по-прежнему невозможно красивое лицо, скользил по линии скул, цеплялся за знакомый изгиб губ. В этой лёгкой улыбке, как всегда, было что-то невыносимо великодушное, насмешливо-терпеливое, словно он без слов говорил: «Я здесь. Я никуда не денусь. Это ты давай, справляйся с собой». И, конечно, он знал, какой эффект производит. Возможно, даже наслаждался им. Всё было до боли знакомо. Вот только «знакомо» принадлежало другой жизни — той, которую Дилюк столько лет с упорством и ожесточением хоронил в себе, слой за слоем, как засыпают землёй то, что не хотят больше видеть. Он убеждал себя, что всё кончилось. Что ему больше не за что цепляться. Что можно выжечь человека из памяти, если достаточно долго молчать о нём даже перед самим собой. Ложь. Ничего не исчезло. Ни их общее взросление, когда казалось, что весь мир умещается в несколько улиц, в виноградники, тренировочный двор и взгляды, понятные без слов. Ни годы учёбы, шалостей, вечного соперничества, в котором никогда не было настоящей вражды — только восторг узнавания и счастье быть понятым с полувздоха. Ни то безграничное доверие, из которого Дилюк когда-то так наивно сделал вывод, что оно нерушимо. Ни их привычка бросаться друг за друга не задумываясь, как будто иначе и быть не могло. И уж тем более не исчезло то, что пришло позже. То, что сперва опрокинуло его мир — резко, страшно и сладко до головокружения, а потом стало чем-то новым, слишком важным и глубоким, чтобы это можно было назвать ошибкой или мимолётностью. Никому прежде не удавалось подобраться к нему так близко. Никому — оставить в нём столько света и столько боли одновременно. Кэйа проник не просто в сердце — в кровь, в дыхание, в саму привычку чувствовать. Их первый поцелуй до сих пор помнился с мучительной ясностью. Ошеломительный, обжигающий, почти нелепый в своей внезапности — и оттого ещё более настоящий. Для Дилюка он стал падением в невесомость, для Кэйи, как выяснилось потом, не первым. Эта мысль когда-то кольнула его глухой ревностью, новой и стыдной, чтобы он умел признать её вслух. Тайные взгляды через плечо во время заданий Ордо Фавониус. Невинные колкости, за которыми пряталось больше, чем им обоим следовало бы позволять. Дружеские поединки в предгорьях, которые неизменно заканчивались смехом, сбитым дыханием и вознёй в примятой траве. Теснота объятий. Шёпот у самого уха, от которого по спине бежала дрожь. Уверенность, что Кэйа — его. Что так будет всегда. Три года разлуки не уничтожили эти воспоминания. Они лишь поблёкли, будто старое золото, покрылись тонкой сеткой трещин, чтобы теперь — в одну страшную, оглушающую секунду — подняться со дна памяти и вонзиться в него с новой силой. Так глубоко, что стало трудно вдохнуть. Но вместе с ними пришло и другое. Та ночь. После того, как погиб отец. Она до сих пор жила в нём не как воспоминание, а как рана, которая так и не затянулась правильно. Стоило только коснуться её краем мысли — и всё внутри сжималось так же, как тогда. Кэйа, пьяный, надломленный, чужой, снова и снова подносящий бутылку к губам. Его голос — то слишком ровный, то срывающийся, то почти беспечный в своей чудовищной неуместности. Он говорил, говорил без остановки, будто сам не понимал, исповедуется или добивает. Называл это «правдой» — и в то же время не объяснял ничего. Открывал бездну, но не давал заглянуть на дно. Дилюк сперва просто не понимал. Не мог. Слова доходили до него обрывками, ломались, не складывались в смысл, потому что смысл этот был невозможен. Потому что Кэйа — его Кэйа — не мог оказаться кем-то иным, кроме того человека, которого Дилюк знал с детства, которому верил так же естественно, как самому себе. Нельзя в один миг взять и вырвать из человека его имя, его прошлое, его лицо — и оставить оболочку, которая говорит тем же голосом. Он пытался встряхнуть его. Пытался заставить замолчать, одуматься, прийти в себя, сказать, что всё это пьяный бред, жестокая ошибка, дурная шутка, что угодно — только не это. Но Кэйа смотрел на него так, будто уже перешёл какую-то черту и назад дороги не было. Потерянный, разбитый. И всё же в этом было что-то невыносимое — как будто под всем этим отчаянием пряталось облегчение. Словно смерть отца позволила ему наконец сбросить с себя тяжесть, которая душила его годами. И Дилюк должен был это принять. Должен был понять. Но в ту ночь в Дилюке уже не осталось ничего, способного понимать. Они подрались. Утрата, усталость, вина, недоверие, ужас — всё смешалось в нём в нечто настолько раскалённое, что перестало помещаться в теле. Он никогда прежде не знал такой ярости. Она пришла не как вспышка, а как разлом — будто внутри него рухнула основа, которая удерживала мир на месте. Последнее, что навсегда впечаталось в память — лицо Кэйи, залитое кровью. Искажённые черты. Глубоко рассечённая бровь. Порванное нижнее веко. Тёмная рана на коже, слишком яркая в тусклом свете. Наверное, эта повязка всегда раздражала Дилюка сильнее, чем он позволял себе осознать, и удар рукоятью меча пришёлся именно туда, в правый глаз, словно слепая, бессмысленная попытка сорвать с него всё, что было непонятным, скрытым и лживым. И даже тогда Кэйа смеялся. Не так, как смеются от веселья и не так, как смеются от злости. Это был смех человека, у которого внутри уже что-то окончательно сломалось. Безумный, хриплый, почти счастливый от собственного крушения. В его ладони, как насмешка над всем случившимся, сиял невесть откуда появившийся Глаз Бога. А потом он ушёл. Как и хотел Дилюк. Ушёл, оставив после себя залитый кровью ковёр в гостиной, тишину и такую пустоту, что та казалась почти физической — как если бы из дома вдруг вынесли сам воздух. И Дилюк позволил ему уйти. Больше они не виделись ни до, ни после его отъезда. Кэйа писал ему по делу — с той самой нарочитой небрежностью, от которой у Дилюка всякий раз сводило что-то внутри. Будто обращался не к нему нынешнему, а к тому, прежнему Дилюку, который ещё существовал до всего случившегося, к тому, кто умел терпеть его насмешки, различать за колкостями привязанность и не ждать подвоха в каждом слове. Кэйа привычно поддевал его, кокетничал в своей особенной, невыносимо узнаваемой манере — так легко, словно между ними не лежало то, что уже невозможно ни простить, ни назвать вслух без внутреннего содрогания. Дилюк читал каждое письмо с мучительным вниманием, не понимая, чего ему хочется сильнее: разорвать тонкую, исписанную красивым почерком бумагу в клочья и тут же бросить в огонь, или, напротив, прижать к лицу — так крепко, как будто это могло помочь — и попытаться вдохнуть вместе с запахом чернил едва уловимый след знакомого аромата. Хотя бы на мгновение заставить себя поверить, что Кэйа где-то рядом, что расстояние между ними ещё можно измерить шагами, а не годами, болью и тем, что умерло в ту ночь. Он прятал эти письма как улики собственного унижения и никогда не позволял себе перечитывать их. Всё было напрасно. Ему не требовалось разворачивать бумагу снова: он и без того помнил каждое слово — все эти ленивые обороты, двусмысленные замечания, слишком знакомый ритм фраз, от которого память оживала против воли, как рана, с которой сорвали едва схватившуюся корку. Несколько раз он даже написал ответы. Короткие, сдержанные, с прохладцей — безупречные в своей сухости. Не столько для Кэйи, сколько для самого себя. Как доказательство того, что он способен выдержать эту новую, уродливую действительность, в которой они — всего лишь знакомые люди, связанные парой общих дел и ничем больше. Какое-то время ему почти удавалось в это верить. Он приучил себя думать, что Кэйа теперь отодвинут на безопасное расстояние, за черту, откуда уже не сможет дотянуться, не сможет снова вскрыть его изнутри, не сможет причинить вред одной тенью старой близости. Как же он был наивен. Кэйа стоял по ту сторону окна так, будто имел на это право. Просто ждал. И одним своим присутствием уже выбил из-под Дилюка почву. Дилюк моргнул слишком медленно, словно возвращался не из мыслей, а со дна вязкого, дурного сна. Воздух в комнате загустел, стал тяжёлым и почти непригодным для дыхания. Сердце билось так сильно, что каждый удар болезненно отдавался в висках, в горле и под рёбрами. Это было унизительно — то, с какой готовностью тело предавало его, выдавая всё, что он столько лет запирал в себе. Только теперь он понял, что пальцы у него дрожат. Совсем немного. Недостаточно, чтобы это заметил посторонний. Но Кэйа никогда не был посторонним. И этого было достаточно. От одной этой мысли Дилюку стало ещё хуже — будто что-то холодное и острое провернулось у него под грудиной. Он слишком хорошо знал, как внимательно Кэйа умеет смотреть, как безошибочно замечает слабость, заминку, лишний вдох. Знал — и всё равно не мог заставить себя перестать стоять неподвижно, будто прикованный к месту собственным ужасом. Нужно было что-то сделать. Хоть что-нибудь, лишь бы разорвать это оцепенение, ставшее невыносимым. Он резко поднял руку, откинул защёлку и распахнул створку окна. В комнату хлынула ночная прохлада, но не принесла облегчения. Она не отрезвила его, не вернула ему власть над собой. Напротив — Дилюк только острее почувствовал, как горит лицо, как жар поднимается к скулам, к ушам и к шее, не то от гнева, не то от стыда, не то от живого и страшного осознания, что Кэйа снова здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он не отвёл взгляда. И, ненавидя себя за это, процедил, вкладывая в голос весь холод, на какой ещё был способен: — Что ты здесь забыл?