Ещё один шрам

— Хах… — Кэйа беспечно повёл плечом, будто и правда не видел ничего странного в том, что стоял ночью у его окна. До Дилюка тут же донёсся запах вина. — Просто шёл мимо, увидел свет и подумал: «Неужели наш путешественник наконец вернулся?» Решил проверить. И рад, что оказался прав. В это жалкое враньё не поверил бы даже ребёнок. Несколько секунд Дилюк просто смотрел на него, и мир в это время как будто отошёл на задний план. Стал похожим на декорацию, за которой нет ничего, кроме пустоты. Ночная прохлада касалась лица, шевелила занавеску, где-то внизу шелестела листва, а всё равно казалось, будто он оказался заперт в тесном глухом пространстве, где Кэйа был слишком близко, и кроме него не осталось больше ничего. Дилюк медленно выдохнул и, не желая опускаться до прямого уличения во лжи, спросил, глядя исподлобья: — Аделинда? — Хм… — на мгновение Кэйа действительно смешался. Почти незаметно: чуть дрогнул угол рта, в глазу мелькнуло что-то настороженное. Но Дилюк успел увидеть. Но через секунду Кэйа тут же вновь нацепил привычную улыбку: — Ну да, — признал он уже мягче. — Только пообещай, что не будешь её ругать. Она примчалась в штаб Ордена почти сразу, как получила известие о твоём возвращении. Вид у неё был такой, словно ещё немного — и она вытащит меня на улицу за воротник. — он коротко усмехнулся. — Она преисполнена самых благих намерений. Святая женщина. И совершенно не заслуживает выволочки. Он говорил легко, почти лениво, но Дилюк слишком отчётливо различал его внутреннее напряжение. И ненавидел себя за то, что вообще способен улавливать такие оттенки в его голосе после всего. Кэйа чуть наклонил голову, будто решая, сколько правды можно позволить себе в эту ночь. — Вообще, предполагалось, что я появлюсь на ужине… — он сделал крошечную паузу. — Но, знаешь… я струсил. Слова прозвучали шутливо. Почти. И всё же Дилюк почувствовал, как что-то внутри у него болезненно дрогнуло. На одно мерзкое, недопустимое мгновение он представил себе это слишком ясно: Кэйа где-то там, внизу, стоит в темноте перед поместьем и не решается войти, тянет время, думает, не развернуться ли обратно. Мысль о том, что ему не одному было страшно, оказалась отвратительно приятной. Значит, не только он один всё это время носил в себе этот излом. Дилюк тут же ожесточился, будто поймал себя за руку на чём-то постыдном. — Ты? Струсил? — переспросил он, чеканя слова. Кэйа просиял мгновенно — так, словно ему предложили простой и быстрый выход из щекотливой ситуации. Пригласили обратно в старую игру, где он всегда чувствовал себя уверенно: перевести всё в шутку, засыпать собеседника лёгкой болтовнёй, завлечь улыбками, погасить раздражение. — Ну да, — он шутливо нахмурился. — За кого ты меня принимаешь, за статую Барбатоса? У меня, между прочим, бывают вполне человеческие порывы к самосохранению. Я ещё подумал, что заявиться в поместье при всех — это, возможно, не лучший момент для нашей встречи. Что, если ты захочешь сломать мне шею? А при людях как-то неловко получится. Да и мне, признаться, не слишком хочется умирать на трезвую голову. Он ждал — явно ждал хоть какой-то реакции: колкости, упрёка, чего угодно, лишь бы можно было продолжать стоять здесь, улыбаться и нести любую чушь. Дилюк это видел. И от этого его охватывало всё то же гадкое и вязкое чувство нереальности. Будто он давно уже знает верные ответы для этого экзамена, но все они, почему-то, вылетели из головы в самый важный момент. Перед глазами было до омерзения чётко: полутёмный силуэт за окном, мягкий свет на волосах, знакомый изгиб губ, одна рука на раме — расслабленная поза человека, который будто просит позволения остаться, но никогда не унизится до прямой просьбы. Дилюк всё ещё пытался стряхнуть оцепенение, найти в себе что-то холодное и острое, способное наконец пробить этот морок. Нужно было сказать хоть что-то такое, от чего Кэйа перестанет улыбаться, выпрямится, пожмёт плечами и уйдёт — оставит его с его едва склеенным сердцем, с тяжёлой тишиной комнаты, с ночью, которую ещё можно было бы дотянуть до утра, если не смотреть в окно. Нельзя давать сбить себя с толку. Нельзя позволять ему заговаривать зубы. Нельзя забывать, как легко Кэйа умеет пробираться в душу этой своей притворной мягкостью, насмешливой заботой, игрой в откровенность, за которой всегда скрывается что-то ещё. — Так что ты здесь забыл? — повторил Дилюк тем же непроницаемым голосом. На этот раз улыбка Кэйи не исчезла, но как будто потускнела, стала осторожнее. Более настоящей — если вообще рядом с ним уместно было говорить о чём-то настоящем. — Просто… хотел поговорить. — Он едва заметно поёжился и бросил быстрый взгляд куда-то в сторону сада. — Ночь выдалась прохладная. Может быть, пустишь меня ненадолго? Поболтаем немного, и я уйду, обещаю. Он посмотрел на Дилюка с этим своим привычным выражением — будто всё происходящее не имело большого значения, и отказ тоже можно будет обратить в шутку. Но сквозь эту лёгкость проступало что-то ещё, что-то слишком живое, человеческое и беззащитное. И именно это было тяжелее всего вынести. Дилюк почувствовал острое желание отвернуться, закрыть окно и оборвать этот разговор. Но не отвёл глаз. Когда-то он представлял их встречу иначе. Если уж она должна была случиться, то где-нибудь в «Доле ангелов», среди голосов, смеха, звона кружек и чужих взглядов. Там Кэйа мог бы сколько угодно играть свою обычную роль: улыбаться, лгать, красоваться, бросать двусмысленные фразы через барную стойку. В такой обстановке всё было бы проще. Безопаснее. У Дилюка была бы дистанция, за которой можно спрятаться. Публика, которая сама по себе становилась щитом. Холодная вежливость, деловая маска хозяина таверны, за которой не видно ни раздражения, ни старой боли, ни того, как на самом деле сбивается дыхание от одного знакомого голоса. Но Кэйа явился сюда. Ночью. И чем дольше Дилюк стоял перед ним в полумраке собственной спальни, тем яснее понимал, насколько уязвимым оказался именно здесь — без свидетелей, без роли и спасительной необходимости держать лицо перед другими. Здесь не на что было опереться, кроме собственного самообладания, а оно, к его злости, трещало куда легче, чем следовало бы. Конечно же, Кэйа не пришёл на ужин. Там Дилюку было бы проще сделать вид, что его появление ничего не значит. Отвечать равнодушно и сухо, пока Аделинда разливает вино, а Эльзер докладывает о делах винокурни. Проще спрятать и настороженность, и страх, и эту старую, до сих пор не зажившую обиду под привычной ледяной сдержанностью. А здесь прятаться было некуда. От этого Дилюк злился — прежде всего на него, но ещё сильнее на себя. На то, что всё ещё реагирует. Замечает малейшие перемены в его лице и в голосе, в этой несчастной полуулыбке. На то, что одна только мысль выставить Кэйю за окно не приносит облегчения, как должна была бы, а, напротив, отзывается внутри каким-то тёмным, неприятным уколом. Он не хотел пускать его внутрь. Слушать. Не хотел снова оказываться в одном помещении с ним — слишком близко, наедине. И всё же вместе с раздражением, с почти животным желанием немедленно прекратить всё это, в нём ворочалось другое, ещё более унизительное чувство: любопытство. Что именно Кэйа собирался ему сказать? Остатки здравомыслия торопливо подсовывали удобные и спасительные объяснения. Ничего не случится, если пустить его ненадолго. Пусть скажет, что хотел, и убирается. Лучше закончить это сейчас, чем растягивать неизвестность. Лучше выслушать — и поставить точку. Но Дилюк слишком хорошо понимал, что лжёт себе. Дело было не только в желании покончить с этим быстрее. Какая-то слабая, жалкая часть его самого уже поддалась — не словам, а самому факту, что Кэйа стоит здесь, смотрит на него так открыто и, кажется, действительно ждёт решения, а не просто забавляется. Это осознание было стыдным. Он должен был отказать и захлопнуть окно у него перед носом. Сделать хоть что-то простое, ясное и правильное. Почти ненавидя себя за эту слабость, за то, как легко оказалось поколебать его решимость, Дилюк молча сделал шаг в сторону, освобождая пространство у окна.