Ещё один шрам

Кэйа проскользнул в окно с той раздражающей ленивой грацией, будто проделывал такое не впервые и давно довёл свою наглость до изящества. С каждой секундой его присутствия Дилюку становилось только яснее: эта ситуация — как болото. Чем сильнее он дёрнется, чем больше скажет, тем глубже увязнет. Не потому ли он предпочёл не двигаться вообще? Проникнув в спальню, Кэйа тут же прислонился плечом к оконному косяку, и только теперь Дилюк заметил бутылку у него в руке. Конечно. Разумеется, он не мог явиться среди ночи просто так — без своей привычной небрежности и без реквизита. Само-собой, он уже был пьян. Кэйа поймал его взгляд и чуть качнул бутылкой. — «Слеза Рассвета». Урожай позапрошлого года и новая гордость Эльзера. Наверняка ты ещё не пробовал. Выпьешь? Дилюк стоял у края кровати — не слишком близко к двери, не слишком близко к окну, инстинктивно оставляя себе пространство, будто ожидал удара. Он не двигался, только скрестил на груди руки: жалкая и запоздалая попытка защититься от человека, которому однажды уже позволил подойти слишком близко. — Нет. — отрезал он. — Ты хотел поговорить? Говори. Или проваливай. Кэйа тихо выдохнул, почти усмехнувшись: — А я-то надеялся на более тёплый приём. Спустя столько лет… Неужели ты так и не перестал меня ненавидеть? В другой жизни в этих словах, возможно, можно было бы услышать усталость. И даже боль. Но Кэйа, как всегда, завернул всё в насмешку, в свою проклятую манеру выворачивать искренность так, чтобы она звучала как издёвка. С этими интонациями даже правда переставала быть похожей на правду. Теперь всё, что он говорил, по умолчанию казалось ложью. — Не льсти себе, — ровно ответил Дилюк, не позволяя ничему прорваться наружу. — Ненависть — слишком сильное чувство для тебя. Что-то в лице Кэйи дрогнуло — слишком быстро, чтобы это можно было назвать выражением. Он пожал плечами и приложился к бутылке уже заметно щедрее. — Вот как? Не скажи. — он провёл большим пальцем по горлышку. — По-моему, я всегда был очень удобным объектом для ненависти. Приёмыш. Отщепенец. Шутник и лжец. Согласись, образ почти безупречный.. Дилюка бесило всё. То, как Кэйа явился без приглашения, как встал у окна, словно имел на это право, как пил вино, как каждым словом испытывал его терпение, прекрасно понимая, где именно нужно нажать. — Тем не менее, тебе верили. — сказал Дилюк. — Я верил. Отец верил. Все мы. Аделинда. Эльзер. Они и сейчас верят. Кэйа ответил не сразу, он сделал ещё глоток, и опустил взгляд в пол, как будто собирался с мыслями. — Да, — сказал он наконец. — Ты до сих пор думаешь, что я рассказал тебе не всю правду. — он поднял глаза. — Три года прошло, братишка. За это время можно было многое понять... «Братишка». Когда-то это звучало естественно — тепло и по-домашнему. И в каком-то смысле они действительно тогда и были братьями, хотя жизнь и вывела их за рамки братских отношений. Потом же всё встало с ног на голову, заставив Дилюка усомниться в самой природе человеческой близости. И теперь в этом обращении было нечто невыносимо интимное — Кэйа нарочно напоминал о том, к чему им обоим больше нельзя прикасаться. Но Дилюк не собирался дарить ему ни этой реакции, ни какой-либо другой. — И что же ты понял? — спросил он. Кэйа нахмурился. На миг могло показаться, что слова даются ему с трудом. — Только то, что обстоятельства настигли нас в худший из возможных моментов. Смерть отца стала катастрофой… и для тебя, и для меня. Мы оба были не в себе. Поссорились. Всё пошло так скверно, как только могло. Внезапно он напрягся, оттолкнулся от окна и шагнул вперёд, не сводя с Дилюка взгляда. — Если бы я мог вернуться и прожить ту ночь иначе, я бы сделал это. Не колебался бы ни секунды… Но договорить он не успел. Дилюк резко отшатнулся — на шаг назад, слишком быстро и явно, к собственной досаде, выдавая свой страх. Между ними всё ещё оставалось несколько шагов зыбкой безопасности, и он не собирался уступать ни одного. — Надо же… — выдохнул он раньше, чем успел взять себя в руки. — Если это такое подобие извинений, можешь не утруждаться. Всё вышло так, как вышло. Ты получил всё, чего заслуживал. И что бы ты ни сказал теперь, это ничего не изменит. Кэйа остановился и больше не пытался подойти ближе. Наконец-то он перестал улыбаться, но лучше от этого не стало. Напротив: без привычной насмешки его лицо оказалось до неприятного открытым — с усталостью, грустью и досадой. Дилюк почти физически ощущал эту боль, повисшую между ними в воздухе. — Да? — бесцветно спросил Кэйа. — А ведь ты хотел услышать, что я скажу. Слова попали в цель, и отрицать это было бессмысленно. Дилюк сам открыл окно. Сам впустил его сюда и сам позволил ему говорить. — Да, — слишком быстро ответил он. — Но только потому, что иначе бы ты не отстал. И я уже теряю терпение. Говори, если тебе ещё есть что сказать. А потом — уходи. — Слова… — пробормотал Кэйа, опуская взгляд. — Опять слова. Меня отвергли из-за слов. А если подумать — что я сделал за всё это время такого ужасного? То, за что действительно стоило вот так меня наказывать? Это прозвучало почти обезоруживающе: тихо и искренне. Дилюк не сразу уловил смысл — а когда уловил, гнев поднялся в нём так резко, что на миг перехватило дыхание. Кэйа снова применял на нём свои уловки. Кажется, просто не могло существовать такой ситуации, где он мог бы не играть в свои грязные игры. — Ты и правда так ничего и не понял? — тихо спросил Дилюк. Он покачал головой, и в этом жесте было уже не недоумение, а усталое презрение. — За три года — ничего? Ни единой мысли не возникло? Нет, ты всё прекрасно понимаешь. Просто опять пытаешься вывернуть разговор в свою пользу. Так вот, слушай внимательно, потому что повторять я не собираюсь. Проблема не в словах. Проблема в доверии. Оно было — и ты его уничтожил. Всё остальное лишь следствие. Ты получил ровно то, к чему сам всё привёл. И мне действительно больше нечего добавить. Уходи. Кэйа посмотрел на него так, будто услышал совсем не то, чего ждал. Несколько секунд молчал, хмурясь, словно собираясь с мыслями, а потом едва слышно сказал: — Да. Я понимаю. Но есть ещё кое-что. Он шагнул ближе. На этот раз Дилюк не отступил. Отступить значило бы признать слишком многое: что эта близость действует на него, что он её чувствует — каждый лишний дюйм, каждый взгляд. Что у него предательски не хватает выдержки для того, чтобы оттолкнуть Кэйю. Поэтому он остался на месте — только весь подобрался, как перед ударом, и вскинул на него тяжёлый, мрачный взгляд исподлобья. — Я скучал… — прошептал Кэйа. — Архонты знают, как я скучал. Если тебе от этого станет хоть немного легче — мне было так больно, как не было никогда раньше. Я улыбался другим, разговаривал, шутил… а внутри ощущал отвращение — к себе, к миру, ко всему, в чём больше не было тебя. Я пил до беспамятства, лишь бы не думать. Бросался на самые скверные задания, надеясь хоть там почувствовать что-нибудь, кроме этой тупой и бесконечной тоски... Он снова сделал шаг вперёд. Теперь между ними оставалось совсем немного — слишком мало воздуха и безопасного расстояния. Дилюк чувствовал его присутствие почти физически: тепло, голос, тяжесть взгляда. От этого по спине пробежало злое напряжение. — Никто и никогда не сравнится с тобой… — выдохнул Кэйа. Ещё ближе. — Дилюк… братишка... Это слово снова резануло сильнее, чем должно было. — Кэйа. — произнёс Дилюк сквозь зубы как предупреждение. Но тот будто не услышал. Он подошёл ещё на полшага, так, что теперь одно движение могло разрушить остатки хрупкого равновесия между ними. — Ты всё ещё для меня... Дилюк вдруг понял, что стоит неподвижно. Слишком неподвижно. Словно всё тело разом отказалось подчиняться: мышцы окаменели, в висках шумело, сердце билось тяжело и глухо. Близость Кэйи давила почти так же, как его слова — не давала думать, злила, сбивала дыхание. Это было не слабостью и не растерянностью, а глубоко подавленной яростью, которая мечтала вырваться наружу. И всё же голос прозвучал менее уверенно, чем ему хотелось: — Не подходи ко мне. Кэйа замер. Между ними оставалось меньше шага. — А ты? — спросил он. — Ты по мне скучал? И именно эта наглость, эта невыносимая самоуверенность вдруг вернула Дилюку способность к сопротивлению. Он коротко и зло усмехнулся. — Нет, — процедил он. — Было бы по кому скучать. Что-то мелькнуло у Кэйи в лице — то ли боль, то ли упрямство. В следующий миг он шагнул вперёд, вскинул руку и, прежде чем Дилюк успел отреагировать, крепко схватил его за пах. — А он? Он по мне скучал?