Девочка, рождённая гением

Девочка беленькая, хрупкая, полупрозрачная. С длинными светлыми волосами, в белом платьице. Девочка кружится, танцует под слышную лишь ей мелодию, напевает её тихонько. Травы тихонько хрустят под её ногами, прикрытые туманом раннего утра. Пётр сидит на плоском камне и смотрит. Когда в первый раз она пришла к архитектору во сне? Когда возвели Многогранник? Когда погиб Фархад? Когда умерла Нина? Когда разразилась первая вспышка? Такие детали смыло твирином, но разум упорно пытался восстановить связи и нырнуть в глубину, когда девочка танцевала. Она как веретено — вытягивала что-то из нутра, наматывала на себя невидимую пряжу, распутывала колтуны мыслей. Но пока до сути не добралась. А может, и не доберётся. Сначала девочка приходила раз в месяц: обычно Петру ничего не снилось, редко бессвязные пёстрые кошмары из какофонии звуков, цветов, тянущихся рук, смотрящих глаз, а тут появилась она. Странная такая. Улыбалась часто, танцевала. Но не подходила. И Пётр тоже не вставал со своего места: сидел, как примагниченный, смотрел. Никто из них слова не мог проронить, будто и не надо — сиди, мол, архитектор в тишине, в покое, отдохни, всё остальное потом. А он и отдыхал, просыпался легче, только вот думы терзали — кто же она? Как только Город начал тонуть в заразе, девочка начала приходить каждую ночь. Всё то же место, островок в тумане, камень, травы. Белое платьице, бледная кожа. Танцует, улыбается. — Кто ты? — архитектор решил рискнуть и задать вопрос. Девочка кружится, будто не слышит вопроса. Пётр прижимает колени к груди и смотрит на траву: вот явно твирь какая-то, то ли кровавая, то ли бурая. Чёрт её разберёт в тумане — цвет тонет, размывается. Да и не всё ли равно, если из любой твири выходит замечательный напиток? — Ты меня сотворил, — из раздумий вырывает тихий голосок. — Я? Как же? — Ну… Как родитель сотворяет своё дитя. Пётр почесал затылок: он мог быть не уверен в том, помнит ли точную последовательность своих дел за последние пару-тройку дней, но совершенно точно помнил, что ни с какими женщинами детей не имел. — Нет, не так, глупый! — девочка рассмеялась, прочитав мысли Стаматина. — Тебе лет-то сколько? Рано тебе такое… смотреть, — архитектор смутился сам себе. Девочка выглядела лет на четырнадцать — она никак не могла разделять с ним общую кровь. Слишком он уж был бы молод, чтобы быть её отцом. — Я многое создал, многое из моих мыслей воплотилось благодаря брату. Но я никогда не создавал людей. Кукол не лепил, не вырезал. Не похож я на Папу Карло. — А я вот у тебя родилась. — Как зовут-то тебя? Девочка пожала плечами. — Ты меня не называл. Я просто дитя, которое ты любишь, а я люблю тебя. И всех, кто рядом со мной. “Странный разговор. Нет, нет-нет, надо попытаться себя в руки взять, надо пить бросать. Хватит пить, тряпка! Дети какие-то мерещатся”. — Ты посиди, отдохни. Мы с тобой ещё завтра встретимся. И послезавтра. И потом ещё. — Почему ты стала приходить ко мне каждую ночь? Что-то случилось? Или случится? — Отдыхай. Девочка замычала тихую мелодию, заставляя Стаматина-младшего закрыть глаза. Она пришла на следующую ночь, говорила, но не давала прямых ответов на вопросы. Пётр поделился с Андреем своими переживаниями: он уже рассказывал брату о странных снах, о девочке примерно год назад. Андрей лишь покачал головой: “Ты говоришь, что твирин приносит тебе видения. Может, и она так же, из-за него приходит? Хотя бы не вредит, ты говоришь, что спишь лучше. Вряд ли это злой морок”. Старший близнец тогда успокоил брата, как мог — не силён он мысли читать и сны толковать. А теперь, раз сны участились, да ещё таинственная гостья заговорила, он решил втихую сходить к Марии — вдруг скажет чего дельного. Не сказала — семейными делами занята, Симоном, отцом и Данковским. “И в него тоже вцепилась каинова лапа. Эх, бедолага Даниил”. Решил Андрей попробовать другое средство, более традиционное — попросил старого институтского друга, которого судьба занесла в Город, дать какое лекарство: снотворное или успокоительное. Только не морфий. — Морфий для пациентов и наркоманов, а Пётр алкоголик. В его случае… — Данковский задумался, — дам ему щадящее седативное. Вечером загляну, чтоб перед сном принял и проспал до утра. Ему бы пить бросить. — Да знаю я, Данковский, знаю. Сжирает его внутри гадость, а твирью он её кормит, чтоб заглушить. — Увы, Андрей, в психиатрии я не сильно сведущ. Вывезти бы его обратно в Столицу, да к специалисту. Но помогу всем, чем смогу, ты не волнуйся. Друга в беде не оставлю. Пусть мы и не общались почти в студенческие годы с ним, но уверен, мы бы с ним поладили. — Да, и я не додумался вас свести — ты бы Петьке понравился. По секрету скажу — он в тебе что-то увидел. Заходи к нему почаще.

***

— Я скоро перестану приходить. Ещё два дня, и всё. — Почему два? Почему перестанешь? — Потому что я умру. Пётр дёрнулся. Девочка из сна сидела рядышком, на том же плоском камне, плела венок из степных трав. Спокойная, сосредоточенная. Архитектор смог разглядеть её лицо вблизи: вроде, непримечательное, а запоминается. И глаза зелёные, как лес. — Как же так? Ты заболела? Тебя хотят убить? Скажи, я… я помогу! Я защищу! Странное жжение в груди усиливалось, пламя пылало ярче, как в камине, в котором угли перемешали кочергой. Девочка молчала, она продолжала плести, а когда венок был готов, одела его Стаматину на голову и улыбнулась. — Тем, кто рядом со мной, плохо. Я не должна быть с ними, должна их сберечь, а я врежу. — Но ведь ты можешь… я не знаю… уйти? Найти другое место? Зачем же умирать? Может… — Пётр знал, что его попытка спасти призрачное создание, порождённое его разумом, провалится — спасать девочку из сна? Её даже в реальном мире не существует. Опомнись, Пётр, допился уже до такого! — Может, я смогу тебя увести? Куда-нибудь далеко-далеко. Я тебе Столицу покажу, хочешь? — Нет. Ты сможешь уехать куда угодно, но не увезёшь меня. Я здесь приросла, тут моё место, ты сам это решил, сам тут поставил вместе с братом. Я там, где должна быть. А ты… ты меня не забывай. И не грусти. Я к тебе приду, и мы попрощаемся как следует, хорошо? Не грусти только. Ласковая тоненькая прохладная ладошка легла на голову Петра, девочка тихонько запела песню без слов, и Стаматин-младший погрузился в сон во сне. Он открыл глаза, чувствуя, что холодная ладонь всё ещё гладит его, встрепенулся, отгоняя сон, и заметил, что на матрасе сидела Ласка. Бледная, как призрак, жуткая немного. Но помогала с Фархадом говорить. Сколько она уже живёт на мансарде, два, три дня? Петру было ужасно непривычно — кто вообще придумал привести её сюда? К нему? Какая из него нянька? Сказок он не помнит, развлекать ребёнка играми не сможет. Да и мансарда завалена хрупкими экспонатами, чертежами, картинами, которые трогать не надо. — Ты спал тревожно. — Сон странный. Ты… не обращай внимания. Андрей вчера молока принёс и хлеба вон, в свёртке, он же говорил, да? Брала еду? Ласка коротко кивнула. Еда водилась у братьев, в недостатке её не было — спасибо Каиным. Только вот девочка, кажется, могла насытиться только одним запахом. Данковский сказал, что ей нельзя сразу много, учитывая “специфические привычки в еде” и ещё что-то, что Пётр не запомнил — слишком заумное, — вот и растягивала она горбушку и бутылку молока на весь день. А Пётр… он старался присматривать, как мог. Они не мешали друг другу, говорили мало, Андрей, разве что, вечерами байки травил, старался выбирать те, что были приличными. Данковский тоже забежал как-то раз, застал всю компанию вместе и, увлечённый водоворотом ностальгии, провёл больше положенного времени на мансарде. Было странно и легко. Давно так не было.

***

Бледная худенькая девочка сидит на берегу реки. Рядом на приколе стоит маленькая лодочка — тронешь верёвку, и она поплывёт далеко-далеко. Девочка болтает ножками в воде, ждёт, когда же к ней придут. Пётр стоит чуть поодаль и так не хочет идти, так хочет проснуться, разорвать этот сон — а вдруг, если это сделать, то она не уйдёт? Не умрёт? Стоит как вкопанный, руки сжал в кулаки, аж ногтями кожу продрал. Ноги, всё-таки, делают несмелые шаги. — Не получилось бы. Ты бы от неведения себя сгноил, если бы ушёл отсюда. Но нельзя, не получится судьбу обхитрить, — она знала, что гость был рядом, знала, что он чувствует, о чём думает. Архитектор присел рядом и направил взгляд вперёд, в даль, укутанную туманом. — Ты… придёшь завтра? Девочка покачала головой. — Нет. Завтра вечером меня не станет. — Значит, я лягу спать раньше, чтобы… — Нет. Сегодня последний раз. Сегодня мы прощаемся. Я могу говорить с тобой только ночью, только так, пока у меня есть возможность. — Мне страшно, — Пётр сжался. — Я столько вопросов хочу тебе задать. Надо было раньше! А я всё молчал и молчал. Как ты? Больно ли тебе? Счастлива ли ты? Меня бы сумасшедшим посчитали, но мне всё равно… Я и так тень, посмешище для половины города. “Гениальные архитекторы Пётр и Андрей Стаматины… Сломили, подчинили законы физики и мироздания”... Ты лучшее, что я создал, чему помог родиться Андрей. Ты… ты должна жить, понимаешь? Я не могу, я попросил Данковского — он умный, у него генерал под каблуком, слушается во всём. Инквизиторша только эта чёртова… Ведь без тебя меня не станет! — Ты не бойся, — девочка придвинулась к дрожащему, готовому разрыдаться, Петру и приобняла его за плечи. — Ты ведь создал меня не для себя, а для кого-то другого. Только вот не то вышло, не так вышло. Я и так подневольная. Детям хорошо со мной, им нравится. Но и им больше нельзя быть рядом. Их увезли, им будет лучше. — Не уходи. Мы тебя спасём! Ты будешь стоять, сиять! Ты будешь жить! Стаматин-младший сполз вниз, обнимая ноги девочки, уткнувшись головой в её колени, не сдерживая всхлипов и потока слёз. — Тогда не будет тебя. Не будет твоего брата и вашего друга. Города не будет. — Да пусть этот Город сгорит до тла! Я проклинаю его! Камня на камне не останется, но ты, моё дитя, моя Башня, будешь вечна! — Нет. Жить должен ты. Ты создашь много прекрасного, лучше, чем я. Но ты будешь помнить меня, как нечто светлое, как стимул к тому, чтобы двигаться дальше. Девочка погладила своей ладонью волосы архитектора, а потом встала с места и села в лодочку. Пётр подошёл к ней, понимая, что нужно сделать, но боясь тронуть деревянный бортик. — Ничего не бойся, Пётр Стаматин, мой дорогой отец. Я люблю тебя так же сильно, как и ты меня. Пожалуйста, не загоняй себя в рамки — только прорвав их ты сможешь двигаться дальше. Передай эти же слова Андрею, ведь он тоже мой создатель. Прощай. Дрожащая рука толкает деревянное судёнышко, и оно медленно разрезает спокойную гладь реки. Девочка смотрит с улыбкой на удаляющуюся фигуру Петра, а Пётр смотрит, как туман поглощает силуэт на воде.

***

Вчера Город накрыл треск и грохот, пыльное облако, дрожь прошлась по улочкам. Сегодня Пётр передаст последние слова своему близнецу. А завтра… завтра нужно жить дальше. Творить. Любить.