Ты выглядишь также, как она

Когда Гермиона очнулась, первое, что она почувствовала, — это тошнота. Голова кружилась, будто раскалывалась на части, а перед глазами всё плыло. Она открыла глаза, поморщилась, затем прищурилась. Свет был слишком ярким. Сколько же она вчера выпила? Судя по всему, очень много, потому что казалось, будто желудок переворачивается, выталкивая своё содержимое вверх, в грудь, в горло, и… Гермиона рванулась вперёд, чтобы спрыгнуть с кровати и добежать до ванной или до мусорного ведра. Но что-то холодное и твёрдое вокруг запястий впилось в кожу, вдавилось в кости, и она упала обратно, голова с силой ударилась о подушку. Её руки, по какой-то причине, были вытянуты над головой. Но у Гермионы не было времени думать о том, какого чёрта её приковали наручниками к кровати, потому что тело содрогнулось, не в силах остановить то, что должно было случиться. Её вырвало. Она поняла, что начинает задыхаться в собственной рвоте, когда остатки того, что она съела ранее, потекли обратно в дыхательное горло, перекрывая его, — что нужно повернуть голову набок. Но она не могла сосредоточиться. Тело кричало, что может умереть, но разум… Разум был спутанным. Медленным. Ошеломлённым. Что происходит? — подумала она сквозь всхлипы и кашель в собственной блевотине. Почему… Гермиона почувствовала, как чья-то рука рванула её голову в сторону. На этот раз рвота хлынула наружу, выливаясь изо рта на белые простыни — белые? Почему они не бледно-голубые? — и растеклась рядом с ней, пропитывая одежду, едкий запах вызывал новую тошноту, усиливая рвотные позывы. Гермиону вывернуло наизнанку от запаха. На этот раз поднялась только кислота и жёлчь, обжигая горло, когда горечь смешалась с остатками слюны. — Похоже, — раздался голос откуда-то сбоку. — У тебя сотрясение. Это был мужской голос. И звучал он недовольно. — Не надо было бить тебя так сильно, — мрачно произнёс он. — Можно было сделать много чего другого. Гермиона замерла. Что он только что сказал?! Голос казался таким знакомым, но всё было в тумане, воспоминания рассыпались, ускользали каждый раз, когда она пыталась их ухватить. Кто бы это ни говорил, он, скорее всего, прав. А если у неё сотрясение, то это… не лучший исход. Врач предупреждал: у неё уже было два сотрясения ранее, так что нужно быть особенно осторожной. Гермиона инстинктивно потянулась вытереть перепачканные рвотой губы тыльной стороной ладони — и снова замерла, почувствовав, как наручники впиваются в запястья. «Не надо было бить тебя так сильно». Она моргнула, привыкая к свету, поморщилась от пульсирующей боли в голове и обвела взглядом комнату. Это была не её комната. Это и комнатой-то трудно было назвать — скорее, чулан размером чуть больше среднего. Маленькое, голое помещение без окон, без единого украшения на стенах. Только одна лампочка на коротком шнуре, свисающая с потолка. Только одна кровать. Одна дверь. Дверь с маленькой электронной панелью вместо ручки. Гермиона медленно повернула голову, и её охватил ужас. Мужчина, стоящий над ней, выглядел знакомым. Его волосы были такими чёрными, что почти отливали синевой, кожа такой бледной, что она задумалась, бывал ли он хоть раз на солнце. Она знала… она знала его… она знала… Перед глазами пронеслись образы, обрывки, осколки воспоминаний — но настоящие, такие, такие настоящие. Гарри на полу с пробитым лбом и размозжённым затылком, его мозги разлетелись по стене позади. Рон на полу, дыра в груди, кровь хлещет изо рта, глаза закатились. Гермиону затрясло. Может, если она снова закроет глаза, то проснётся, и это всё окажется сном. Кошмаром, ужасным сном. Рука в её волосах. Тянет. Дёргает. Губы так близко к её шее, что она чувствует его дыхание. Разум Гермионы лихорадочно метался, разрозненный, всклоченный — но всё ещё работал. Возможно, сейчас обдумывать что-либо было неразумной идеей. Ведь она знала по опыту: чтобы восстановиться после сотрясения, нужно как можно меньше мыслительных процессов. Но что-то подсказывало ей, что когнитивные функции и беспрепятственное выздоровление — это последнее, о чём ей сейчас стоит беспокоиться. И этим «чем-то» был Том Марволо Реддл, который смотрел на неё с удивлением и голодом в своих глазах темнее ночи. Гермиона начала задыхаться от гипервентиляции. Она не могла контролировать естественную реакцию тела, то, как её голова — пусть и травмированная — на уровне рефлексов била тревогу: она понимала, что не может двигаться, но всё равно не могла не пытаться. — Ты выглядишь также, как она, — выдохнул он. Гермиона не могла не дёрнуть запястьями, не потянуть изо всех сил металлические браслеты, пристёгнутые к металлической раме кровати. Она не могла не отодвинуться от Тома так далеко, как только возможно, даже если для этого пришлось уложиться в лужу собственной рвоты. Она задалась вопросом: если она вымажется блевотиной, сделает себя максимально физически отталкивающей — будет ли он всё ещё желать её изнасиловать? Потому что это было очевидно, не так ли? Она знала, какой будет её судьба, если всё будет зависеть только от него. Она читала триллеры и жестокие романы, смотрела голливудские фильмы и документалки, слушала подкасты о настоящих преступлениях. Она была прикована наручниками к кровати. Она была похожа на его чёртову мёртвую жену в том возрасте, когда той было двадцать лет. Жену, чья внезапная смерть отправила его на терапию по переживнию утраты — не к обычному психотерапевту, а к психиатру. К врачу. Она знала: он не отпустит её, даже если она поклянется молчать, даже если упадёт на колени и будет умолять. Скорее всего, он убил Гарри и Рона только ради того, чтобы оставить её себе, воплотить какую-то больную фантазию, будто его жена никогда не умирала, будто она — Беллатриса. Гермиона знала — кто. Знала — что. Знала — почему. Знала — когда. Знала — как. Ей не хватало только одного. — Где… где я? — хрипло спросила она. Том моргнул, и тень неодобрения мелькнула на его лице — и исчезла так же быстро, как появилась. Она могла быть похожа на Беллатрису, но было ясно, что говорит она не как она. — Ты дома, — мягко сказал Том. Его взгляд скользнул по ней, отмечая рвоту, испачкавшую рубашку и штаны, а также рот, шею и даже волосы. Он глубоко вздохнул. — А теперь, Белла. Давай-ка вымоем тебя.

***

Гермиона позволила обжигающе горячей воде омыть себя, заставляя себя размеренно дышать. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Разум начинал проясняться, головная боль утихала, свет уже не казался таким ярким. Гермиона не знала, сработал ли просто механизм выживания организма, пришедшего к выводу, что она не может быть ещё уязвимее, чем сейчас, — или же у неё на самом деле не было сотрясения, а тошнота, головокружение и спутанность были просто побочным эффектом от удара рукояткой пистолета по голове и травмы от наблюдения за убийством друзей у неё на глазах. Но это не имело значения. Важно было то, что она знала. Она знала, что всё ещё находится в доме 777 по Лейн-роуд. Комната, в которой она оказалась, была скрыта за встроенными полками в шкафу Тома — том самом, где стоял сейф с пистолетом. Глупо, подумала она. Здесь, вероятно, он и прятал свои деньги с антиквариатом — а потом освободил место для неё. Когда она проверяла стены и половицы в комнате Тома в поисках тайников, ей даже не пришло в голову заглянуть в шкаф — потому что там уже был сейф. Она знала, что по крайней мере один человек в мире знает, где она: грёбаный Драко Малфой. Она знала, что, хотя Драко не поднимет тревогу, когда поймёт, что она, Гарри и Рон внезапно пропали, он обещал выследить их, если будет похоже, что они сбежали из города. И она знала: даже если он никогда не найдёт её, даже если он со всеми своими ресурсами, со всей своей драконьей одержимостью местью и расплатой не сумеет её отыскать — у неё есть способ выбраться из этого. Её пальцы сжимали две шпильки — те самые, которыми она вскрывала замки в доме Тома Реддла. Они были именно там, где она их оставила: спрятанные в хаосе её гривы, вдали от чужих глаз. Наручники, приковывающие её к кровати, будет легко снять. Она делала это раньше, даже несколько месяцев назад, когда охранник в торговом центре задержал её за попытку украсть браслет от Tiffany. Он вышел в туалет, пока ждал настоящую полицию, а когда вернулся, её уже не было. Даже если бы у неё не было шпилек, она всегда могла сломать большие пальцы и выскользнуть. Она делала и это — когда её арестовали за угон машины, а проводить несколько лет в тюрьме совершенно не хотелось. Проблема была в электронном замке на двери. Ей нужно, чтобы Том нажимал на кнопки чаще, нужно было слышать сигналы, засекать время между нажатиями, видеть малейшие движения его руки, чтобы понять, куда они направляются, смотреть на клавиатуру и замечать, какие кнопки стали чуть более потёртыми. Но самой большой проблемой был… Том. Инстинкты Гермионы кричали: сражайся. Вырывайся из наручников, выбирайся из комнаты. Тело приказывало: схвати керамическую крышку от бачка унитаза — она всё ещё там, снаружи душевой кабины, — выскочи из ванной и бей его по лицу, пока он не рухнет без сознания. Инстинкты велели бежать, спасаться, кричать о помощи в этом заброшенном районе — возможно кто-то и придёт на её зов. Но инстинкты не всегда правы. Инстинкты не учитывали того, что это не сработает. Гермиона не обманывалась насчёт того, что она сильнее или быстрее Тома. Она не умела нормально бить. Она шутила, что пробежит две минуты, а потом остановится, потому что что-то забыла — так как она совершенно не способна бегать дольше двух минут. Том же… Если бы Гермиона, выйдя из душа, распахнула дверь ванной и попыталась наброситься на него, он бы легко увернулся от удара крышкой бачка. Когда он впускал её сюда, протягивая чистую чёрную одежду и полотенце, которое достал из шкафа, он беззаботно улыбнулся — ни тени беспокойства в глазах. Он даже великодушно оставил её одну. Когда она закрыла за собой дверь, то видела, как он прислонился к стене, лицом к двери. Расстояние от того места, где он стоял, до двери было слишком большим, чтобы такая попытка имела хоть малейший шанс на успех. Теоретически можно попробовать застать его врасплох, ударить в пах. Если повезёт и она попадёт — он согнётся, да… но на сколько секунд? А потом он догонит её. И она была уверена, что такое не останется безнаказанным. Нет, она должна быть умнее. Она должна подождать, пока не будет точно знать, что он не сможет её поймать, — может быть, даже пока он не начнёт ей доверять. Она должна ждать, пока не будет уверена, что это сработает. Том… Гермиона была уверена: он видел вещи, узнал вещи, делал вещи. Ужасные, чудовищные вещи. Вещи, которые травмировали его — и сделали его… сделали тем, кем он стал. Монстром. Он убил их. Гарри и Рона. Она всё ещё видела их лица, слышала их смех. Они были мертвы. Они были мертвы из-за него. Нет, — прошептал в голове маленький голос. Они мертвы из-за тебя. Гермиона отбросила все мысли о друзьях. Да, они мертвы. Но она ничего не могла с этим поделать. Зацикливаться на их смерти — на том, как они умерли, на том, почему они умерли, — ей не поможет. Она позволила обжигающей воде стекать по шпилькам. Оставлять их в волосах было слишком рискованно. Том ясно дал понять, что ему нравятся её волосы, а значит, он будет играть с ними, трогать их. Ей итак повезло, что они вообще всё ещё при ней. Гермиона глубоко вздохнула. Она не дома, она в тюрьме. И ей не хотелось ломать большие пальцы. Если только не будет крайней необходимости. Не тогда, когда у неё есть это. Что делают заключённые, когда хотят что-то спрятать? Гермиона заставила тело расслабиться. Крепко сжимая шпильки пальцами, она вывернулась и засунула в заднюю часть.

***

Том ждал её снаружи ванной, прислонившись к стене с невозмутимым видом, руки в карманах. Он глубоко вдохнул, когда она вышла в одежде, которая, она была уверена, принадлежала Беллатрисе, вдыхая запах роз, исходивший от шампуня и кондиционера, которыми она пользовалась. На его лице появилась лёгкая улыбка. Казалось, ему было всё равно — или он просто не заметил, — что одежда висела на ней мешком. Беллатриса была намного выше и на два размера больше. Каждая унция силы воли Гермионы ушла на то, чтобы последовать за Томом обратно в тайную комнату в шкафу. Каждая унция силы воли ушла на то, чтобы снова лечь на кровать с теперь уже чистыми простынями. Каждая унция силы воли ушла на то, чтобы не закричать, когда Том забрался на неё сверху, оседлал и снова защёлкнул наручники у неё на запястьях, пристегнув их к металлической раме. Это положение, в общем-то, было не таким уж неудобным. Кровать была мягкой, подушек много, и она всегда засыпала в позе с поднятыми руками над головой. Неудобным было то, что Том всё ещё сидел на ней верхом, нависая над ней, его тёмные волосы падали на лицо. Он смотрел на неё сверху вниз — тем же голодным взглядом, что и раньше, — впитывая её взглядом, зрачки слегка расширены. Его руки оставили её запястья и теперь блуждали по лицу: по лбу, по носу, по губам, по щеке, по челюсти. Сквозь ткань их одежды Гермиона чувствовала, что он уже наполовину возбуждён. Он хотел трахнуть её. Часть Гермионы хотела просто покончить с этим. Он, наверное, недолго продержится — всё-таки прошло семь месяцев с тех пор, как Беллатриса умерла. И уж точно это не может быть хуже, чем страх от предвкушения, что сейчас разливался по её телу, эта неопределённость, это гадание, как это будет, чем этот вопрос — когда. Она знала, что это случится. Он знал, что это случится. «Это просто секс», — снова и снова повторяла себе Гермиона. «И это не первый раз, когда меня трахают в наручниках на кровати. Я могу просто закрыть глаза и притвориться. Притвориться, что я в другом месте, притвориться, что он кто-то другой». Ведь именно это и собирался делать Том, не так ли? Притворяться, что она — кто-то другая? Том издал тихий звук и наклонился, чтобы достать что-то под кроватью, не прерывая при этом своих посиделок на Гермионе. Она услышала, как что-то — сумка? — зашуршало по половицам, а затем звук расстёгиваемой молнии. Он выпрямился с чем-то знакомым в руках. Неужели это…? — Открой пошире, — пробормотал он, выдавливая первую таблетку из фольги. Гермиона заколебалась, затем медленно разомкнула губы. — Умница, — тихо сказал он. Том положил противозачаточную таблетку ей на язык, и Гермиона проглотила её насухо, используя ту слюну, что осталась во рту, чтобы протолкнуть вниз. Этого явно было недостаточно — она чувствовала, как таблетка скользит по пищеводу. — Ты никогда не хотела беременеть, — сказал Том почти мечтательно. Что ж, и на том спасибо, — подумала Гермиона. — И внутриматочной спирали у тебя больше нет, — продолжил он, затем замолчал, одарив её странным взглядом. — Я проверил. Ты должна была сказать мне, Белла. Хорошо, что я нашёл твой старый запас и что эти таблетки ещё не просрочены. При этих словах сердце Гермионы едва не остановилось. «Я проверил». Либо у Тома каким-то образом был доступ к её медицинским записям. Либо он… проверил лично. И одно казалось куда, куда более вероятным, чем другое. Гермиона невольно поёжилась, её ноги инстинктивно сжались, когда она представила его пальцы — пальцы, которые только что блуждали по каждому сантиметру её лица, — глубоко внутри неё, нащупывающими тонкую нить. — Нам придётся подождать неделю, чтобы действительно быть вместе. Столько времени нужно, чтобы таблетки начали действовать. — Н… неделю? — пискнула Гермиона. Том цокнул языком. — Я знаю, ты нетерпелива, но мы должны быть осторожны. Или ты забыла, что у тебя аллергия на латекс? Она не могла в это поверить. В своих заблуждениях, что она — Беллатриса, он не собирался трахать её целую неделю. Она не знала — радоваться или падать духом. С одной стороны, она хотела, чтобы всё закончилось. Неизвестность, ожидание, этот ужас — это уже было пыткой. С другой — у неё была неделя. Целая неделя. Неделя, чтобы найти выход, возможность сбежать. — Но, — пробормотал Том, — это не значит, что мы не можем заняться… кое-чем другим. Гермиона выдохнула дрожащим вздохом, когда его пальцы — его длинные бледные пальцы, которые уже были внутри неё, пока она была без сознания, — скользнули под её огромную рубашку, растопырились на её животе, двинулись вверх. Его руки были прохладными на ощупь, ладони сухими, и она начала дрожать, когда его большой палец коснулся её соска. Том отстранился лишь для того, чтобы задрать её рубашку вверх, собирая ткань, пока она не оказалась у неё под подбородком, полностью открывая его взгляду её грудь. Он издал тихий одобрительный звук, оглядывая их. Руки Тома вернулись к её груди, сжимая и разминая, затем сжали соски. Теперь он был полностью твёрдым — его эрекция была большой, очевидной, натягивающей ткань штанов. Гермиона не могла перестать дрожать. Трястись. Не могла успокоить свои нервы, которые сходили с ума, позволяя инстинктам кричать, что есть чего бояться, даже если это так сильно расходилось с тем, что она чувствовала. Потому что, к её отвращению, ей было… хорошо. Том больше не просто сидел на ней сверху. Он полностью опустился на неё, прижимаясь к ней, двигаясь. Его пальцы играли с левым соском, сжимая, пощипывая, лаская, в то время как его губы, язык и зубы делали то же самое с правым соском. Он был удивительно внимательным — сосал с точно правильным давлением, покусывал и использовал зубы абсолютно правильно. И его член. Его член тёрся о её клитор через ткань, дразня, с ощутимым давлением, двигаясь взад-вперёд, взад-вперёд. И его стоны. Том стонал, когда сосал её сосок, вибрация от его рта была похожа на лихорадочный зов поклонения. Гермиона любила, когда мужчины стонут. Слишком часто они молчат, не издают звуков, сдерживаются, стесняются, считая, что должны быть похожи на мужчин из порно, которое смотрят: молчаливые, неподвижные, доминантные, в то время как женщины хнычут и воют. Но не Том. Он стонал так, будто отчаянно хотел этого. Что-то нарастало. То, что она не смела назвать словами, не хотела воплощать в реальность, потому что это было бы неправильно. Потому что, несмотря на то, что это было приятно, это не было хорошо. Не было, не было, не было. Однако, при этом, именно так оно и было. Она не заметила, в какой момент это случилось, когда всё начало меняться, когда она перестала дрожать и начала извиваться, когда инстинкты её тела перестали паниковать и начали желать, томиться, стремиться к нему. Она знала только, что должна была что-то сделать, чтобы сохранить рассудок, потому что мысль о том, что Том доведёт её до оргазма, просто играя с её грудью и прижимаясь к ней сверху? Это разрушило бы её. Абсолютно точно. Поэтому Гермиона закрыла глаза и представила, что это кто-то другой. Она должна была. Её мысли унеслись к последнему мужчине, с которым она спала. Виктор. Воспоминание о его лице было смутным, и она не могла точно вспомнить, как звучал его голос. Но этого было достаточно. На самом деле, это было идеально. Это Виктор был сверху, дразня её, выманивая, пропитывая её трусики влагой. Это Виктор оторвался от её груди и припал к её губам, целуя их жадно, ненасытно. Это Виктор стонал ей в рот, пока его язык скользил по её языку, пока его руки продолжали мять её грудь, пока его пальцы продолжали играть с её сосками. Когда она выгнула бёдра навстречу твёрдой длине, что тёрлась о неё, когда она сместилась, чтобы давление на клитор стало сильнее, когда она двигалась в такт нарастающему ритму и ускоряющемуся темпу, когда она целовала в ответ и стонала от ощущения того, что нарастает, нарастает, нарастает… Это было из-за Виктора. И когда Гермиона кончила, когда издала тихий вздох, когда её тёплая, маленькая, медленная, почти сладкая кульминация прошла сквозь неё, заставляя живот и бёдра содрогаться не от страха, а от удовольствия… Это было из-за Виктора. Пока не перестало являться таковым. Потому что Виктор не стал бы останавливаться. Виктор продолжил бы, чтобы продлить её оргазм. Виктор не стал бы усмехаться. Виктор прошептал бы ей на ухо похвалу. Виктор не назвал бы её другим именем. Виктор сказал бы: Гермиона. — О, Белла, — промурлыкал он, и в его тоне отчётливо слышалась насмешка. И в тот же миг иллюзия исчезла. — Скажи мне, какие звуки, по-твоему, ты будешь издавать, когда я буду трахать тебя, — пробормотал Том. — Скажи, сколько раз, по-твоему, я смогу заставить тебя кончить. Стыд. Стыд обрушился на Гермиону как цунами — всепоглощающий, сокрушительный, накрывающий её, тянущий на дно, топящий до тех пор, пока она не перестала выдерживать. Она только что… Она только что… Словно маленький огонёк, тусклая свеча, горевшая внутри неё, погасла в одно мгновение. Если бы в её желудке хоть что-то осталось, её бы вырвало. Гермиона не могла. Она больше не могла притворяться. Она больше не могла сдерживать ужас, страх, панику. Ей казалось, что она всё контролирует, когда горячая вода смывала кровь и рвоту. Казалось, у неё есть план. Казалось, она всё держит под контролем. Она думала, что сможет быть храброй, что сумеет преодолеть это, что сможет дождаться подходящего, самого неожиданного момента для Тома, что у неё получится, что она сможет сбежать, потому что она — Гермиона Грейнджер. Она умная, она находчивая, она хитрая. Она выживала. Но от этого не было спасения. Она была прикована к кровати, и невзирая на то, что выскользнуть из этих наручников было проще простого, несмотря на то, что она возможно смогла бы взломать электронный замок на двери, её всё равно держал в плену мужчина сильнее и быстрее неё. Мужчина, который никогда не позволит ей уйти. Осознание пришло так быстро, так внезапно, так жестоко, что она не смогла сдержать сдавленных рыданий, слёз, хлынувших из глаз. — Пожалуйста, — взмолилась Гермиона, открывая глаза и обнаруживая, что Том смотрит на неё сверху вниз с усмешкой, щёки слегка раскраснелись, тёмные глаза почти сверкают. — Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста. Мне жаль… мне жаль из-за всего, что с тобой случилось, — выдохнула она, задыхаясь, чувствуя, как лёгкие сжимаются, как рушится вся её жизнь. — Мне жаль, что мы вломились. Мне жаль, что мы пытались тебя ограбить. Но я не Белла, — закричала она. — Я никогда не буду ею. Я Гермиона Грейнджер, и я… Она не знала, почему не увидела этого раньше. Она не осознавала, насколько глубоки были боль, ярость и бешенство Тома от её слов, пока не почувствовала, как его рука с силой бьёт её, как горит лицо от удара его ладонью, не осознавала до тех пор пока не ощутила острую вспышку боли — её зубы прокусили губу — а её тело дёрнулось от силы и инерции удара, вместе с криком вырвавшимся из горла. Горла, которое теперь сжимала та же рука, что ударила её. — Твоё имя, — прошипел Том, его глаза почернели от ярости. — Не Гермиона. Оно — Белла. Гермиона попыталась вдохнуть — и поняла, что не может дышать. Он перекрыл подачу воздуха полностью — ни глотка, ни ниточки не проходило. — У тебя нет кота, потому что у тебя аллергия на них, — выплюнул Том. — Ты училась в Оксфорде, потому что твои родители могли себе это позволить. Твой любимый вкус мороженого — мята с шоколадной крошкой, а любимое время года — зима, потому что ты любишь снег. Его рука сжалась ещё сильнее. Том душил её. — Твоя любимая книга — «К востоку от Эдема», а не «Маленькая жизнь», — прорычал он. — Ты уже видела северное сияние и великие пирамиды и сочла и то, и другое переоценённым. В школе ты носила балетки, потому что ненавидела свой рост, и ты не любишь китайскую еду на вынос — она слишком жирная. Тебе нравится миндальное молоко больше, чем овсяное, и уж точно ты любишь чай больше, чем кофе. Зрение Гермионы начало мутнеть, разум угасал в никуда. В никуда, в никуда, в никуда. Но её тело боролось, отчаянно желая жить. Она чувствовала, как тело дёргается и бьётся, как руки тянут наручники. Борьба, борьба, борьба. — Ты не боишься крыс, ты ненавидишь их, — усмехнулся он. — А змеи? Том наконец оторвал руку от её горла, и Гермиона закашлялась, задыхаясь, хватая ртом воздух, глотая его большими, огромными порциями. — Змей… ты… ты любишь змей. Гермиона была слишком занята, наполняя лёгкие воздухом, чтобы заметить, что Том снова наклонился над кроватью. Гермиона была слишком занята рыданиями и всхлипами, чтобы заметить, что у него в руке. Рука Тома схватила сгиб её левого локтя с почти звериной силой, удерживая её руку на месте. Незнакомый жужжащий звук наполнил воздух. А затем Гермиона закричала. Она закричала, когда игла и краска безжалостно вонзились в её кожу, когда боль разлилась не только там, где они врезались в её плоть, но и в самые кости, когда кровь закапала вниз, вниз на белые простыни, которые больше не были чистыми. Она кричала, когда Том наконец закончил, когда обмотал её руку прозрачной повязкой, когда вышел из комнаты, не сказав больше ни слова. Она кричала, когда уставилась на отметину, навсегда выбитую на её левом предплечье. Череп со змеёй, переплетённой сама с собой, выползающей из открытой пасти.