Лучшая порода в мире

      В принципе, быть собакой не так уж и плохо, подумал Арчи Хикокс.              Он вообще был удивлён, почему он это подумал. Последнее, что помнило его прежнее тело, — это грохот автоматных очередей, вкус виски, и возвышающийся над всеми Штиглиц, громадный, как медведь, и такой же яростный, кромсающий уже следующего нациста, попавшего под сталь его ножа. Потом — вспышка, тишина и странное, удушающее тепло. А потом — темнота и запахи. Миллион запахов, которых он никогда не знал. И непереносимое желание ткнуться носом во что-нибудь мягкое.              Переродиться в теле щенка в каком-то богом забытом местечке на окраине Лиона, сохранив при этом сознание — это, пожалуй, была вторая настолько масштабная авантюра в его жизни, сразу после операции «Кино».              Его мозг — или то, что теперь заменяло ему мозг, размером с недозревший мандарин — работал с чудовищной прытью. Он помнил каждую рецензию, которую написал. Помнил фильмы Пабста и как — единственный раз! — посетил премьеру у самого маэстро. И отчаянно помнил, как умер.       Теперь же мир состоял из квадратных метров вольера в приюте, запаха соломы и бесконечного лая соседей. Арчи Хикокс, бывший лейтенант и верноподданный короля, а ныне — трехмесячный щенок с непропорционально большими ушами и унаследованной от прошлой жизни способностью к критическому анализу. Первые недели прошли в блаженном щенячьем неведении. Он ел, спал, снова ел и снова спал, изредка толкаясь с — иронично — братьями и сестрами. Впрочем, толкаясь за место под теплым материнским боком, Арчи нет-нет да принимался методично анализировать положение, в котором оказался. Итак, у него имелись четыре лапы — неплохо. Хвост — слишком, ммм, эмоциональный для выходца с Туманного Альбиона. Обоняние — примерно в сорок раз лучше, чем у человека. Это обстоятельство доставляло особое удовольствие: мир оказался симфонией запахов, где каждый прохожий был отдельной арией.              Сейчас он лежал на подстилке, положив морду на лапы, и размышлял о природе метемпсихоза. Почему бигль? Почему не сокол, не лев, не хотя бы сытый ленивый мейн-кун какого-нибудь издателя? А главное — почему, чёрт возьми, он помнит «Фройляйн доктор» покадрово, но не может вспомнить, куда пять минут назад подевал игрушечную кость?              По ту сторону витрины в обе стороны сновали по своим делам люди. Картинка была чёрно-белой. Собаки не различают цветов, вот же, — мысленно хмыкнул он сам себе. — Ну и славно. Будем считать, я смотрю очень длинный фильм. В принципе, разницы особой нет, любая жизнь по сути своей — фильм.       Именно в этот момент дверь приюта открылась, и в прямоугольнике дверного проёма, залитом полуденным светом, возникла женщина.       Арчи повёл носом и приподнял уши. От неё пахло чем-то знакомым. Чем-то хорошим. Лаком для дерева, новыми кожаными туфлями, старыми бумагами и киноплёнкой. Последний запах заставил хвост машинально дернуться.              — Мне нужна собака. Мой врач говорит, мне нужен компаньон, чтобы отвлекал… от прошлого. Что так реабилитация пройдёт быстрее.       — О, конечно, мадам. Посмотрите этих щенков, они у нас совсем недавно. Бигли очень дисциплинированы, упрямцы заставят отправиться на прогулку, даже если вам покажется, что вы не можете встать с кровати.              Он поднялся на неуклюжих, слишком больших для его тела лапах и подошёл к решетке. Он не тявкал и не скулил, как другие щенки. Арчи Хикокс не заискивал. Он просто сел, выпрямил спину (насколько это возможно для существа с позвоночником в форме вопросительного знака) и уставился на девушку умным, слишком внимательным взглядом карих глаз.       Ну же, посмотри на меня. Я лучший критик, и я знаю толк в правильных фильмах.       — Здравствуй, — сказала она, протягивая узкую ладонь. На запястье, там, где бьётся пульс, приятно пах кожей ремешок часов.              Он чихнул и лизнул ей руку. Собачья слюна — не самый изысканный комплимент, который лейтенант Хикокс делал дамам, но сейчас это было единственным доступным ему аналогом «Nice to meet you, miss».       — О, этот у нас с характером. Привередливый, как фон-барон какой. Манерничает, словно на выставке, мадам.              Женщина наклонила голову. Её лицо — красивое, но изрезанное тенями пережитого, — сделалось из безразличного задумчивым. Арчи тоже склонил голову набок, и ухо смешно упало ему на глаз. От неё пахло горечью, цветочными духами и непролитыми слезами.       — Этот, — сказала она тихо. И слабо улыбнулась.              

***

             — Меня зовут Шошанна, — сказала она, выйдя из магазина на солнце, и привыкший к вечному затенению Арчи подумал, что сейчас ослепнет — настолько белым было всё вокруг. — Мы идём домой.              Привыкнув к яркости, он с интересом разглядывал вывески, автомобили и проходящих мимо девушек, пока она несла его через извилистые мощёные камнем улочки. Увидев, наконец, куда она его привела, Арчи понял, что Небеса всё-таки есть.       Боже, храни короля! Да, да-да-да-да-да-да-да!       Кинотеатр. Маленький, душный, провинциальный, но кинотеатр. Она поставила его на пол в прохладном холле, и он тут же, задрав нос, втянул запах масляной эмульсии и перегретых ламп и принялся крутиться юлой на пыльном полу, отчаянно виляя хвостом.       — Нравится кино? — удивлённо спросила Шошанна, убирая легкий плащ в шкаф. — Марсель говорил, что животные не видят фильмов, для них это просто мелькание света. Марсель…              Арчи перестал крутиться и гордо поднял голову. Рожденный писать рецензии в одном теле, в новом он займется тем, что продолжит смотреть кино. Перед этим носом пройдут тысячи фильмов. И он сможет оценить их совершенно объективно. В конце концов, всё равно оно чёрно-белое, значит, и расстраиваться из-за плохой цветопередачи не придётся.              Он несдержанно и счастливо проскакал за ней по всему холлу и влетел в манящую каруселью запахов святая святых — и застыл на пороге кинозала, широко расставив лапы и задыхаясь от восторга.       — Добро пожаловать в «Сен-Дени», — Шошанна присела рядом на корточки, глядя на серый пустой экран вместе с ним.              Арчи тявкнул. Он теперь пёс киномеханика. Он был очень горд собою.              

***

             У них был очень серьёзный разговор, Арчи знал, что он должен был произойти.       — Бруно.       Ноль внимания.       — Брутус?              Арчи недовольно положил лапу на нос. Ещё чего, уж он точно не предатель. Он вообще ни разу никого не предавал, ни в человеческом сознании, ни… ни в человеческом. И как только Цезаря не предложила?       — Цезарь? — предложила Шошанна несколько громче, чем раньше, явно тоже пришедшая к этому имени логическим путем. Ну вот. Арчи фыркнул.       — Чем тебе не нравится Терри?              Формой Дитеррик, моя дорогая, я ещё не настолько стар, чтобы не испытывать к подобным личностям неприязни. Арчи чихнул и демонстративно поднялся, собираясь отправиться исследовать кинотеатр самостоятельно. Где-то здесь наверняка должен располагаться буфет…       — Ты придирчивей, чем Арчи Майо к своим актрисам! — сообщила щенку Шошанна, недовольно подперев щёку — почему-то выбор имени оказался несравнимо более трудным действием, чем поход в магазинчик на рю де Ланпаль. Теперь она думала, что надо было подготовиться к этому заранее и набросать список из хотя бы нескольких имён.              Он бросился ей в ноги с такой резкостью, что Шошанна поспешила вскочить на шаткий стул, спасая ноги от укусов.              Ну наконец-то! Как же правильно, как гармонично звучит родное имя!              — Майло? — настороженно повторила она, и Арчи недовольно замотал головой, оперевшись передними лапами на ножки стула. Давай, девочка, давай, уже близко.       — Арчи… — Шошанна произнесла это снова, и ему показалось, что жемчужина перекатывается у неё во рту. Его хвост перестал ему подчиняться и только отчаянно вилял, полностью соглашаясь с этим картавым «р» в середине.              Tickled pink! Умница!       В порыве радости он уткнулся лбом ей в ногу и позволил гладить себя по голове и бархатным ушам, чувствуя, как совершенно глупый хвост так и продолжает ходить ходуном.              

***

             Дни потянулись странной чередой.       Он рос, ел, спал, подолгу гулял с Шошанной по утрам и иногда критически оценивал свою фигуру в напольном зеркале, стоящем в её комнате, думая, что вестись на те пончики и выпрашивать их в фойе кинотеатра — ниже достоинства джентльмена. Ещё он думал о том, что, возможно, судьба достаточно фривольно истрактовала его мысли о том, как он хотел вернуться на гражданку и снова сидеть по вечерам в кинотеатрах, а не посреди африканской саванны, и отправила на крайне своеобразную реабилитацию.       Реабилитация Шошанны же заключалась в том, что она перестала вскакивать посреди ночи с оголтело стучащим сердцем, а когда и вскакивала, Арчи всегда был рядом и находил своим носом её ладонь, а лбом — её лоб, стоило ей наклониться.              Но иногда Шошанна замирала посреди дня. Она смотрела на свои руки, пахнущие химикатами для склейки бобин, и её взгляд уходил куда-то сквозь стену, туда, где горел старый кинотеатр и крутилась в проекторе единственная, давно затёртая лента.       В такие моменты Арчи делал то, что считал своим долгом. Он клал тяжёлую голову ей на колени и тихо поскуливал. Не из жалости — из соучастия.              Как-то постепенно она стала обращать внимание на некоторые странности в их сожительстве.              Сначала заметила, что он никогда не лает во время сеанса. Вообще. Даже когда на экране появляется лошадь или громкий выстрел — а бигли, как известно, готовы озвучить даже упавший с дерева лист. Но Арчи тихо располагался в зале возле выхода, сбоку от первого ряда, и лишь изредка тихо фыркал, если киномеханик-сменщик слишком долго менял бобины и из-за этого на экране появлялись кадры с крестиком в углу.       Потом Шошанна заметила, как он реагирует на музыку в фильмах. Когда в ленте звучал марш — он выпрямлялся, будто на плацу. Когда играли что-то лирическое — клал голову набок и вздыхал совершенно по-человечески.              Когда-то они смотрели «Каменный лес». Шошанна крутила сеансы весь день, и вечером настала очередь Мориса — другого, не бестолкового киномеханика. Учитывая, что на сеанс пока так никто и не пришёл, Шошанна расположилась в своём любимом кресле посреди дальних рядов, положив ноги в грубых ботинках на спинку переднего сиденья. Арчи полулежал на соседнем кресле, положив тяжёлую голову на подлокотник, и отсвет экрана падал ему на грудь, делая похожим на маленького, очень серьёзного зрителя в смокинге.              На экране Лесли Говард в очередной раз говорил о том, что он устал, что он интеллектуал, забредший не в ту эпоху, что мир катится к чёрту, а он просто хочет дописать свою книгу. Арчи вздохнул. Пять лет назад он бы написал на это язвительную рецензию в колонку «Санди Кроникл». Что-то вроде: «Мистер Говард играет человека, который слишком много говорит о своей усталости, чтобы мы действительно поверили, что он устал».       Шошанна зевнула и почесала Арчи за ухом.       — Скучновато, да? — шепнула она.       Арчи фыркнул. Он был согласен, но только отчасти. Первый акт всегда был слабоват, это правда. Но он знал — он помнил — кто появится во втором.              И вот дверь закусочной открылась.       На пороге стоял человек с лицом, которое будто вырезали из камня, а потом слегка подустали и оставили как есть. Плащ, шляпа, сигарета в углу рта. Он вошёл — и сразу занял всё имеющееся пространство. Воздух в кадре словно сгустился, стал тяжелее, наполнился невысказанной угрозой.       Дюк Манти. Хамфри Богарт.              Арчи подался вперёд, свесив лапы с кресла, и издал короткое, гортанное «хр-р-рф», полное какого-то щенячьего благоговения.       Шошанна покосилась на него.       — Что? Ты его узнал?       Арчи приподнялся на передних лапах. Хвост сделал одно неуверенное движение и замер. На экране Богарт процедил сквозь зубы что-то про Чикаго и про то, что ему плевать на весь мир.              И тут Арчи не выдержал.       Он опустил голову и носом ткнулся в пустую картонную коробку от попкорна, лежавшую на соседнем сиденье. Затем поднял морду, глядя прямо на Шошанну, и издал серию звуков, подозрительно напоминающих подобие человеческой речи. Два коротких тявка. Пауза. Одно протяжное «вуф». Ещё пауза. Три отрывистых.       Шошанна замерла. Рука с горстью попкорна застыла на полпути ко рту.              — Арчи?       Пёс посмотрел на неё, потом на экран, потом снова на неё. В его глазах, обычно влажных и преданных, сейчас горел огонь. Огонь настоящего критика.       Он повторил всё тот же набор. Теперь громче. Настойчивее.              Шошанна медленно поставила картонную пачку с попкорном на пол. Четыре года назад она смотрела, как горят люди в запертом кинотеатре. Она думала, что ничто в этом мире больше не сможет её по-настоящему шокировать.       Она ошибалась.              — Ты… пытаешься мне что-то сказать, — прошептала она. — Ты пытаешься сказать что-то про Богарта?       Арчи сел к ней вполоборота, постарался приосаниться и гордо поднял морду. С его точки зрения, всё было предельно ясно. Он хотел сказать: «Посмотри на эту линию челюсти, Шошанна. На эту манеру держать сигарету так, будто он собирается заколоть ею собеседника. Ему здесь тридцать семь. Этот человек, играющий второстепенного гангстера с револьвером и экзистенциальной тоской, через пять лет станет лицом нуара. Он — единственное, ради чего стоит смотреть этот фильм. Лесли Говард прекрасен, но посмотри на него. Запомни это лицо. Оно переживёт и Каменный лес, и войну, и всех нас. Через пару лет все будут говорить: «Играй снова, Хамф». А началось всё с этого прищура. Браво, мистер Богарт. Браво».              — У тебя явно есть своё мнение по поводу его актёрской игры, милый, — Шошанна подтянула его к себе на колени, прижала к груди и уткнулась носом за ухо, где — все собаки знают — находится Место Большого Удовольствия. — И ты абсолютно прав, Арчи. Он действительно король. …Но Лэсли Говард всё-таки симпатичнее. Настоящий джентльмен.       Шошанна хихикнула, а он извернулся и поставил мокрый отпечаток носа на её щеку.              Женщины, — подумал бывший лейтенант Хикокс. — Сначала переживают покушение нацистов, четыре года скрываются под чужим именем, сжигают кинотеатр вместе с верхушкой Рейха, а потом оказывается, что они смотрят не на талант, а на смазливую внешность.       Но «джентльмен» ему всё же польстило. Увидь она его в былом виде, ей бы очень понравилось. И он бы точно не сплоховал перед ней.              — Если надумаешь когда-нибудь писать рецензию на мою жизнь, — прошептала Шошанна ему в макушку, — сделай скидку на монтаж. Там много затянутых сцен и пара совсем уж неправдоподобных поворотов.       Арчи лизнул её в подбородок.       Мадемуазель Дрейфус, — подумал он, чувствуя, как её дыхание становится ровнее, спокойнее, — я прожил достаточно, чтобы знать: лучшие фильмы всегда немного неправдоподобны. В этом и есть их правда.