Лучшая порода в мире

      Хуго смотрит в треснувшее зеркало и думает: Хуго, что-то тут не так, тебе не кажется? Штиглицу кажется, что он ебанулся, да только что с этим делать?              У хозяйки кинотеатра очаровательные глаза, полные мести и невыплаканных слёз, она никому ничего не говорит, но он-то чувствует невысказанное. Хуго тонкий психолог так-то, просто в казарме особо не поговоришь о глубоком, если это, конечно, не глотка Греты из вермахтовского борделя. Хуго похуй на разговоры, он предпочитает трахаться на деле вместо того, чтобы трепаться о хорошем перепихоне. Секс — это ведь тоже язык, причём куда более красноречивый. Штиглиц смотрит на тонкие руки, не руки даже — ивовые ветви, — с коротко подрезаными ногтями и натёртыми до огрубелости подушечками пальцев, пока Шошанна размахивает ими над техническим планом кинотеатра, и думает, что руки у неё вообще-то… ну, секс.       Хорошо, что от него не ждут никаких умных мыслей и слов, ему можно вообще рот не открывать и думать о своём, о наболевшем, не о спине и шрамах, конечно, нет. Хорошо, что Альдо умный и всё решит, а для тупых и объяснит по-новой, а Штиглицу можно молча смотреть на то, как собачатся Рейн с бриташкой и как Шошанна недовольно поджимает губы в ниточку. Хорошо, что смотреть на неё ему никто не запретит.              Шошанна есть Эммануэль. Штиглиц с любой из них — слишком разные. Как от хлопающих на ветру плохо смазанных ставней до накатывающей на песчаный берег морской волны. От Берлина до Парижа. Из Рейна в Сену.       Кажется, он привязался. Кажется, шеей к камню, и камень уже ухнул за борт. И скоро утянет и его.       И родной Франкфурт уже не спасает, и одного дома уже мало, и из формы хочется лезть вместе с кожей, чтоб не пачкать её собой. Это, блять, ни капельки не смешно, дружок, думает он, наливая себе виски/пиво/шнапс в логове ублюдков. Это, блять, клиника, тебе не кажется? Кажется. Только вот ещё ему кажется, что она реально на него посмотрела. С любопытством так. С оценкой. С таким вниманием, что он сейчас сальтуху ебанет и размозжит себе башку об крыльцо её же кинотеатра, чтоб избавить себя от тупого молчания, а её от неловких слов, которые пришлось бы выслушивать. А что поделать, если Хуго в такие моменты как сушеный карась — только и остается долбить головой о стол. Кажется, он слишком сильно пророс в ней, в этой дурацкой Франции, надо было кошмарить немцев и дальше по лесам, укрываться лопухом, согреваться кипятком, никаких цивилизаций и эстетичных француженок, мать их за ногу. Хуго к вот этому не привык, он человек простой. А как к ней подойти-то, просто? Она же… вон какая.              Гордая. Своенравная. Смелая. Титул «Гордость нации» должны вынести ей на золотом блюде, с диадемой из бриллиантов и изумрудов. И то — не факт, что она возьмёт. Что Шошанна, что Эммануэль слишком непростые, чтобы снизойти до простых смертных. Чтобы даться в чьи-то руки. Хуго такую ловить бесполезно, слишком грубые лапы, слишком большие ячейки охотничьей сети, слишком мало мозгов, чтоб перехитрить её. Хуго знает, ничего ему не светит, а помечтать нет-нет да хочется, чего уж скрывать, таких ему раньше видеть не доводилось. Не только видеть, много чего.              Шошанна похожа на чистокровную борзую. Он подмечает это случайно, но образ укореняется в сознании намертво. Узкая, угловатая фигура недавнего подростка, немудрено, взросление её выпало на не самые сытые годы. Изящные подтянутые икры, сплошные гладкие мышцы. Слегка надменный профиль и эти пряди, спадающие на лицо, когда она наклоняется, как будто покрытые кудрявой мягкой шерстью ушки… Браво, Штиглиц, ещё никто до тебя не называл женщину сукой так красиво. Сука, может, и не сука, а с ней он хотел бы быть кобелём, не той же породы, но хотя бы как-то соответствовать её родословной, чтоб не получилось, что леди спуталась с бродягой. Хотя кого он обмануть пытается, Хуго дворняга и есть, кинь ему кость и будет вилять хвостом до конца своих дней. Хуго надо, в общем-то, немного.              — Zut!              Листы из раскрытой папки планируют вниз яблоневыми лепестками и разлетаются повсюду. Это не его дело, но Штиглиц сидит ближе всех, вроде как поднять бумажки будет …вежливо?       А вот столкнуться лбами уже не совсем.       — Zu… — даже не договаривает, шипит, морщась, и ладонь ко лбу прикладывает, Хуго бросает невозмутимое:       — Прости, — но внутренне ещё как успел испугаться. Ему-то всё равно, об его-то голову хоть кирпичи ломай, а вот ей явно прилетело неожиданно и больно.              — Э, хозяйку не угробь! Не смей сорвать нам премьеру, — ржёт в дверях Рейн. — Штиглиц, догоняй, мы ушли. Дорогу знаешь.              Ещё держась за голову, Шошанна поднимается проводить ублюдков до выхода на задний двор и закрыть за ними дверь. Хуго слышит как тихо клацают по плиткам старого кинотеатра каблуки. Schatz. Schatz. Schatz. Schatz. Капелью словно по подоконнику. Klick-klick-klick-klick — обратно, острыми шпильками ему по осколкам сердца. Он почти всё собрал. Хуго тянется к последнему листку, когда перед глазами возникают замшевые туфли с острыми носами. Носики замирают ровно перед листом, и Хуго кажется немного двусмысленным то, что он замирает с протянутой рукой — непонятно, к бумажке на полу или к этим туфлям, но по загривку бежит разряд — внимание.              — Ну и сколько это будет продолжаться? — вопрос настолько противоестественный и прямой, что Хуго так и замирает, коленопреклонённый, склонившийся к полу, как рыцарь, замерший в ожидании …чего? удара? укора? похвалы? Штиглиц смотрит на замшевые туфли и отчего-то, мать его, боится поднять голову.       — Я сейчас всё соберу и уйду, — отвечает он этим острым носам. У эсэсовцев ботинки тупоносые и с металлическими набойками, чтоб вернее ломать кости, некстати вспоминается ему. Хуго интересно, если бить такими, как глубоко они зайдут под рёбра? По ощущениям, как пара тычковых ножей.       — Дураком не прикидывайся. Ты понял, о чём я.              А, да, действительно, тычковые. Хуго хочет съёжиться. Ему неуютно здесь находиться. Пожалуй, он бы даже вернулся в подвал гестапо. Молчать с шавками СС было всё же приятнее, чем вынужденная необходимость отвечать этой… ну, сууучке.       Хуго медленно поднимает голову.       Снизу открывается вид на колени, которых из-под юбки при любом другом раскладе не видно. Хуго зависает.              Потому что какие, блять, там колени.              На такие колени дрочить и плакать нужно. Хуго сглатывает, не переставая пялиться, хотя знает, что не должен. Округлые, с ямочками, нежные такие, обнажённые тонким капроном в естественной наготе. Хорошо бы… боже… Штиглиц отрывисто выдыхает, не замечая этого. …А чулочки её порваны, а коленочки содраны, а ссадинки покрываются рубиновой корочкой, и если провести шершавым языком, прижавшись тесно-тесно, то на корне останется медный кровяной соленый привкус, а если ухватить подколенную ямочку и удерживать, и чувствовать перекатывание икр мякотью ладони у самого запястья, а он не замечал за собой раньше таких извращенских словечек и мыслей, с этим явно что-то не так.              Она явно на него плохо влияет.              Хуго может хоть с ратуши Рёмерпрыгать, всё равно не выкинет из головы, как представляет, что драл бы её по-собачьи всю ночь, пока все колени не обдерёт, пока не осипнет от стонов и не упадёт от усталости. До чего же она всё-таки…              — Хватит смотреть на меня как собака побитая.       Смотреть. Да. Смотреть, но не трогать. И не смотреть. Не смотреть, не трогать, не дышать, желательно, тоже. Штиглиц переводить глаза выше не хочет, ему кажется, что на лице у него всё написано и ему сейчас крупно попадёт, даже хуже, чем когда он разбил любимую бабушкину вазу.       Смотреть. В этом слове что-то не так, Хуго чувствует, как у него внутри что-то встаёт, и медленно поднимается с колен, распрямляясь над ней.       А она не отступает, только подбородок задирает выше и смотрит точно ему в глаза. Хуго нравится, хотя это и непривычно. Обычно от него шарахаются. Обычно. Но она же никогда не вписывается в рамки обыденности.              — А тебе нравится, когда тебя не возносят, а опускают?              Голос у него охрипший, мгновенно упавший до тихой угрозы, придурок, в руки себя обратно возьми. Подберись, Хуго. Встречай этот взгляд достойно, ты же хотел смотреть — смотри. Шошанна мечется, Шошанна бегает глазами по его лицу, точно читает раскрытую книгу, но не понимает ни слова.              — Простые наблюдатели — нет, не нравятся. — Ему, блять, послышалось? Хуго чувствует, что балансирует на грани. — Настоящее кино всегда — действие.              — Я понял.              Хуго понял. В слове «смотреть» была буква «р», которую все французы говорят с каким-то придыханием. Громкое отличие — его раскатистое жёсткое р против бархатного грассирующего р'. Ладонь находит чужое запястье и крепко сжимает. Штиглиц делает шаг назад, как в вальсе, и падает на стул, утягивая её за собой, заставляя опуститься к нему на колени, лицом к лицу, всё так же рассматривая друг друга. Ему разрешили. Ему развязали руки. Он берёт и второе запястье, и оба опускает себе на грудь, упирает её ладошки в фельдграу, точно принуждая вязнуть в этом болоте, Хуго сам в нём увяз по самую шею, не выпутаться, не всплыть.              Шошанна смотрит скептически, но снова сверху.       — И что же… — она затыкается, когда он сжимает упругие ягодицы и подвигает ближе, туда, где давно всё напряжено и сконцентрировано.       Потому что даже опускать он умеет только вкупе с возносить.       Шошанна ёрзает, примеривается, насмешку с её лица как будто тряпкой с доски стирает, а он — ему же разрешили — отправляется ниже, ведёт по бёдрам, очерчивает их через ткань юбки, ведёт плавно, изучая всей поверхностью ладони. Кончики пальцев подскакивают с ровной глади на крохотных порожках — здесь начинаются чулки. Мизинцы отстраняются ниже, проводя по натянутому острию связок. Коленные чашечки тычутся ему в ладони как щенята, и Хуго соскальзывает пальцами в трепетные подколенные ямки, проходится по напряженным икрам, прижимает её ноги к своим бёдрам теснее, полностью растворяясь в этой нерукотворной нежности, как кубик сахара в чае.       Направление меняется, и он легко проникает пальцами под оборонительный рубеж плиссированной юбки. Медленно находит пограничье обнажённой прохладной кожи и оглаживает бархатистую кожу одними подушечками, чувствуя собирающиеся в точках его прикосновений мурашки. Насмешливо запускает палец под капрон и высвобождает из подвязки, легонько тянет вниз.              — Ты что-то хотела сказать.       Она больше не похожа на борзую. У него в руках — фарфоровая статуэтка, и румянец Шошанны тонкой глазурью точно кисточкой нанесён.              — Любишь… — у неё в глазах сейчас поволока, и Хуго спорить не надо, чтоб знать — у него такая же, только темнее, штормового моря. Она может оттолкнуть его, он сам ей это предложил, но руки её двигаются выше, ногтевыми пластинками скользят вдоль скул, берут его лицо в ладони, приподнимают выше, к себе. — Любишь трахаться или разговаривать?              Грудная клетка поднимается и опускается, но Штиглицу кажется, что сейчас он задохнётся. Трахаться звучит особенно вкусно. Как оскал перед укусом. Ему хочется приписать в своё имя пару букв р, чтобы девочка как следует обласкала слух грассирующим произношением. Чтоб слушать: ещё, ещё. Хорошо. Хьюго, прошу. Реще. Трахни меня, Хуго. Растрахай, разорви, прорычи на ухо что-то пошлое и развратное. Я так люблю, когда ты рычишь. Мой тигр, мой грозный леопард, моя грациозная пантера. До чего же много слов с буквой р, и все так его заводят.       Наверное, поэтому он заводится с полоборота, стоит ей вообще открыть рот.       Наверное, поэтому так хочет её трахнуть. Потому что в слове Гамар рычащий кончик. Потому что в её настоящей фамилии страстное рычащее р.              И когда она страстно выгибается ему навстречу, первой впиваясь в губы настоящим — французским — поцелуем, Хуго не по-немецки несдержанно стонет, пока пуговицы ненавистного ему кителя трещат, выдираемые из петель, и обнажают настоящее, неподдельное, беспородное. Умеющее обожать.