Эвигар

Проходя по коридору, Кайлум впервые увидел транспортник через окно во всю стену. Белёсая махина возвышалась вровень с верхушками лысых деревьев. Две женщины дули на почву вокруг транспортника из труб: горячий воздух топил снег, обнажая гладкий композит двора. Итиланки не хотели, чтобы на месте транспортника осталось подозрительно ровное пятно без снега и множество следов, когда они улетят. Поэтому освобождали от снега весь двор. К транспортнику двигалась вереница итиланок с кубическими контейнерами в руках. — Выносите весь отель? — Он ужаснулся масштабам нарушения баланса. Чида, которая шла перед ним с лежанкой под мышкой, обернулась: — Мы с собой даже одежду не брали. Поместилась лаборатория и криокапсулы. Нам вас нечем будет кормить. Она была права. Надо срочно придумать, как всё это компенсировать. Но сначала — Лаци. Отсек, куда они пришли, был точно таким, как тот, где Кайлум очнулся, когда оказался в “ОЛИМПе”. Шакка уложил Лаци на рек. Чида собрала грунтианскую лежанку в одну плоскость, передвинув пластиковые крепления, и прислонила к стене. Тут же принялась собирать в контейнер для мусора пустые флаконы из-под дезинфектора с пола. На столе стоял переносной кавитатор-очиститель и лучевой стерилизатор для рук харрашей. Итиланки очищались, и Лаци декомпрессировал прямо здесь, лёжа на реке. Шакка задумчиво оглядел обоих эвигаров, почесал затылок. — Э-э… мы не предусмотрели, что будет контур. — Думал, буду годами брать одного Айкса, — слабым голосом отозвался Лаци. — И у меня восстановится естественная защита от грязи. Шакка предложил: — Могу продезинфицировать какую-то часть тела. Какую лучше?.. — Медик вытащил из меднабора тёмную коробку и передал Кайлуму. — Это собирал Айкс для них с Элацио. Кайлум открыл крышку и одобрительно поднял брови. Ровными рядками лежали знакомые имитаторы и автоэкстракторы гамет из разноцветного полимера. Какие-то с вибрацией, какие-то с подогревом. Даже триплекс. — Среди итилан ещё кто-то моно-векторный? — заинтересовался он. — Из мужчин только Айкс по обоим векторам, — ответил Шакка. Он осторожно стягивал с синхрона местную одежду из переплетённых пушистых нитей. Из-под неё показалось тело с талией тоньше, чем бицепс Чиды. В Лаци не было лишнего, и горы выжали из него не лишнее. Косточки плеч проступали под кожей, руки казались ещё длиннее и легче. Кожа меж рёбер провалилась внутрь, заставив их выдаться вперёд, как приклеенный к груди декор. Шакка стянул с Лаци брюки и толстые протекторы для стоп. Лодыжки, которые вчера распухли вдвое, немного уменьшились, но всё ещё выглядели жутко. Воображение нарисовало, что сразу под посиневшей кожей скопилась вылитая из рваных сосудов кровь, как в тонком мешке. Колени покрылись синяками: он много раз падал. Фиолетовые разводы — на лопатках и ягодицах. Кайлум стиснул коробку и зубы. Если бы он понял раньше. Не обманывал себя, что всё в порядке, не дал Грунту разорвать их на две отдельные беды… Лаци поднял на него глаза — мутные, утомлённые, до сих пор не до конца верящие. Кайлум вопросительно показал синхрону прозрачный “двойной туннель” с параллельными входами и невесомой мембраной между ними. Дома они с таким представляли, что проникают вдвоём в какого-нибудь привлекательного почитателя женщин. Лаци будет удобно, ему не придётся тратить крохи сил. — Знал, что ты его выберешь, — слабо улыбнулся синхрон и посмотрел на Шакку. — Давай спину. Медик осторожно повернул его набок, согнул бессильно висящие руки. И принялся дезинфицировать спину спреем, пока Кайлум просил их дать местным приготовить и поесть их еды и помыться. Переглянувшись с Шаккой, Чида включила инфоленту и передала просьбы эвигаров кластеру. — Если буду нужен, вызывайте, — сказал Шакка и задвинул окно текстильными полосами, чтобы в полумраке они могли отключить оптические демпферы. Кайлум закрыл дверь за ним и Чидой. И в отсеке будто мгновенно выровнялось давление. Исчез шум кластера, агрессия местных и давящий фон асимметричного вектора. Кайлум глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри укладывается многочасовой, раздирающий синапсы шторм. Лаци следил за ним, лёжа щекой на текстильной подкладке, и через его переносицу скатывались слёзы. Синхрон постепенно исцелялся. Выходили остатки пережитого. Кайлум скинул одежду на пол, выдавил гель внутрь “тоннелей” и включил нагрев. Взял ещё салфетки и лёг рядом с Лаци лицом к лицу. Вблизи его тёмно-бежевая кожа на щеках и лбу шелушилась после пяти суток на морозе. Пространство уплотнилось вокруг них, когда все лишние исчезли. В чужом отсеке на неизученной планете стало тепло и уютно. Напряжение, сжимающее плечи долгими сутками без Лаци, мягко таяло. Уступало место покою. Кайлум вытянул руку Лаци себе под шею, чтобы она не затекла. Нежно поцеловал серединку вялой ладони через перчатку. Акцептор, вобравший жар пятидесяти шести харрашей. Самое мощное существо в галактике. — Болит что-нибудь? — Пять доз блокаторов, — шепнул Лаци и шмыгнул носом. Кайлум надавил на рек, но вспомнил, что это не адаптивный гель. Пришлось поправлять под головой текстильную подкладку. Теперь они были близко-близко, рука Кайлума на его талии. — Снова тебя обнимаю… Его слёзы покатились быстрее. Лаци был здесь. Совпадающий с ним по всем частотам так точно, что мир вокруг терял края. И всё же что-то не возвращалось. Близость вернулась — система фиксировала герметизацию. Вернулось оглушающее чувство абсолютной калибровки. Доверие и не исчезало: он верил Лаци больше, чем кому угодно. Исчезла беспечность. Раньше рядом с синхроном можно было не держать часть сознания настороже. Но теперь Кайлум касался его — и поймал себя на том, что боится отвернуться, разорвать контакт. Тело помнило: вместо теплоты могут остаться лишь слова прощания на голограмме. Память о том утре встроилась в рефлексы. Об этом были слёзы синхрона: он судил себя. Но внутренний баланс Кайлума не требовал компенсации за пережитую агонию. Да, его сплошной спектр, способный уйти из Кластера и преодолеть ледяную пустыню, в личном оказался уязвим. И если однажды его исследовательский вектор снова потребует разорвать их систему ради гипотезы, он сделает это точно так же — тихо, бесконтактно, из слепой зоны. Ну вот такой он. Если он хочет быть рядом с Лаци, надо принимать и ту его часть, которая умеет исчезать, если не находит ресурса объясниться. Кайлум расправил его сырые волосы над головой на подкладке, чтоб просохли, потрогал чёрные коронарки. — Тебе надо узнать, что я сделаю, — сказал Лаци. — Раз это коснётся и тебя. — Расскажешь. И мы сделаем это вместе, — пообещал Кайлум. — Когда у тебя не хватит ресурса, буду добавлять свой. Это нужно сделать. — Ты даже не знаешь, что. — Я тебя знаю. Кайлум ближе обнял его за талию. Сообщал единственное, что имело смысл: я понимаю, на что ты способен. И я выбрал быть здесь. Рука Лаци лежала, тонкая и горячая, под шеей Кайлума. Вторая была бессильно согнута перед грудью. Кончики пальцев едва подёргивались. Дыхание касалось щеки. Поцелуй вышел странным, ломающим привычную память. Что стало с его податливыми нежными губами? Рецепторы ощущали колкие трещины — шрамы мерзлоты. Но стоило проникнуть глубже, как пугающий внешний рельеф отступил. Его язык, внутренняя часть щёк были такими же, как всегда. Неповторимый, знакомый до каждой ноты сладковатый вкус Лаци. Самый родной и чистый сигнал на свете. Лаци попытался втянуть воздух носом, не смог, поморщился, и поцелуй распался на несколько коротких бережных касаний. Кайлум потянулся за салфеткой и прочистил ему нос, чтоб он мог дышать после слёз. И они медленно лизали друг друга в полумраке отсека, притираясь телами, и казалось, что за порогом шумит лиловый салифанский лес. Поцелуй распалял Лаци меньше, чем его самого. Блокаторы и истощение гасили часть отклика. И Кайлум медленно надел тоннель сначала на синхрона. Не торопил, проверял, где проходит сигнал, подбирал ритм, который ему сегодня нужен. Лаци снова был рядом. Не точкой на проекции, не письмом, не следом в снегу, а настоящий — под его ртом и ладонью. Можно целовать бесконечно, касаться, ловить момент, когда его удовольствие начинает прорастать изнутри, пробивая химический блок. Вот дыхание сбилось уже не от слабости. Вот рот приоткрылся — не для вздоха: телу стало мало того, что происходит. Живот дрогнул под ладонью — коротким сокращением, не случайным, не от щекотки. Такой же отзывчивый, по-прежнему раскрывающийся от его рук. И Кайлум снова может делать ему хорошо — лучше всех, точнее всех, потому что никто не знает Лаци так, как знает он. А значит, главное между ними уцелело. не поступай так больше со мной Он замедлился, проверяя. И Лаци подался вслед — бёдра качнулись, просили сохранять ритм. Хотелось стать харрашем в такие моменты. Чувствовать его не через преграду полимера и перчатки, а собственной ладонью — каждую выступающую венку и тёплые изгибы. Кайлума пробило, проняло его беспомощной уязвимостью. Он зацеловал синхрона — в уголок рта, в щёку под глазом, в чёрные “молнии” на виске. Всплеск требовал присоединиться к Лаци в тоннеле имитатора. Полимер был горячий и ребристый. Мягкая хватка уступала крепости живого мужского нутра, разделённого на двоих. Но через тончайшую мембрану между тоннелями он чувствовал Лаци экстремально тесно. Как в объятиях одной ладони. Сегодня фантазии о третьем были не нужны. Только откалиброванные движения и тихие вздохи. Лаци плыл, с шипением втягивал воздух сквозь зубы. Этот взгляд — замутнённый, уже не удерживающий внешний мир — отзывался в Кайлуме такой нежностью, что хотелось остановить время. Но тело уже горело, готовое к сбросу. И требовало быстрее. Быстрее двигаться… ещё… Он сдёрнул перчатку с правой руки, левой направляя тоннель. Лаци вздрогнул от нового касания. Его спина была чуть влажная после дезинфектора. Кайлум провёл между лопаток, нащупывая самый резкий градиент — место, где эфирный сгусток не рассасывался по каналам, стоял слепящим ядром. И впился сцепкой прямо туда. Контур замкнулся, и мир сорвало с креплений. Шквал эфира рванул в проводные пути. Не как у харраша на пределе или в цепи. Много, плотно, слишком горячо для одной руки. По нервам шарахнуло, будто он приложил ладонь к голому проводу. Кайлум захрипел, обнимая его теснее, чтобы не разорвать контакт, удержать. Тело, как всегда, утратило границы. Не две нервные системы — один перегруженный организм стремительно перераспределял внутри себя критическую массу. Лаци вжался в него, вместо вскрика — сорванный, долгий выдох. Его тело пошло волной сброса: живот, бёдра, рёбра: Кайлум снял замок с сердцевины, и накопленное, невыносимое наконец-то получило выход. Он чувствовал ладонью на спине, животом, губами в прерывистом дыхании Лаци, как тот отдаётся, освобождается, падает в облегчение. И сам тащил и тащил его выброс — через перегрузку, ослепительную сладкую боль. Пока система не выровнялась. Лаци выскользнул из тоннеля движением расслабленного тела, которое уже ничего не требует, потому что получило всё. Кайлума ещё держало на грани. Рука на спине Лаци горела ожогом до локтя, в неё ещё входили остатки, выравнивая градиент — и жар подстёгивал собственный сброс, который он сдерживал, чтобы подстроиться. Теперь можно было не беречь ритм. Сделать то, чего хотелось телу с самого начала. Он уткнулся лицом Лаци в шею, перекинул ногу через его бедро и позволил движениям стать быстрее. С жадностью, которую всё это время держал под контролем. Тело узнало свободу: мышцы включились в полную амплитуду. Лаци под ним вздрагивал остаточными волнами, расслабленный, уже освобождённый. Разница делала близость глубже: Лаци доверился ему, а теперь Кайлум отдавался хватке тоннеля — рядом с ним, в его тепле и запахе, во влаге его гамет на коже. Вжался в него, задыхаясь — и дал телу довести импульс до конца — уже не пытался распределять, смягчать, регулировать. После долгого страха и разрыва сброс ударил оглушительно. Несколько мгновений он мог только держаться за Лаци, за спину ладонью, пережидая, пока внутренний свет перестанет рвать сознание. И всё схлынуло. Осталась ноющая тяжесть в мышцах, огонь в акцепторе между лопаток Лаци, и глубокое, тихое удовлетворение. Хотелось одного: не двигаться. Лаци дышал неровно, и каждый его выдох касался плеча как подтверждение: да, это правда произошло. Кайлум принялся обцеловывать его плечо, шею, светлеющие коронарки. Они просто лежали, слыша гулкие голоса итиланок суб-басом где-то за окном. Кайлум прижимался губами к его виску, не двигался. Боялся спугнуть покой — ни голода, ни угрозы, ни расчёта, только два тела наконец пришли в равновесие. Под ладонью выравнивалось дыхание Лаци, отступала дрожь, и на миг Кайлум позволил себе поверить, что этого достаточно. Дальше можно просто лежать так очень долго, а Кластер, Грунт, итилане и КИНМ подождут за дверью, сколько потребуется. — Контур мой… — Айсберг. — Взгляд Лаци стал осмысленным: передозировка больше не искажала восприятие. — Кайлум… Не должно было так… Я рассчитывал справиться. Тебя не было в моём расчёте. Лаци перевернулся на спину, вялые руки потянулись следом. Кайлум уложил их вдоль тела и отстранился, чтобы натянуть перчатку, пока не задел что-нибудь голой мембраной. — Моя ошибка, — признал синхрон, у него дёрнулась щека. — И с Наит… я должен был задать им рамки. Сразу, как узнал, что Айкс не один. Кайлум сел с салфеткой в руке, вытирал себя. По справедливости, Лаци был не в ресурсе вчера, чтобы внятно регулировать итилан. — Наит — да, — согласился он. — А за меня ты не отвечаешь. Я ушёл из Кластера за тем же, ради чего ушёл ты. Лаци уставился на него, будто на миг перестал понимать язык. Потом что-то отпустило: меж бровей разгладилось, губы дрогнули, и в лице проглянул неверящий своему счастью ребёнок. Тут же исчез под измождённостью. Кайлум протёр ему впалый живот, осторожно провёл салфеткой по бедру и отбросил её на рек. — Хорошо, — шепнул синхрон. — Тогда ты должен знать всё. Кайлум поднялся, заложил тоннель в кавитатор на столе и нажал кнопку стерилизации. И снова лёг рядом, лицом к нему, положив ладонь под голову. Ждал. Лаци перевёл дыхание. — Все в Кластере пытаются продлить ресурс акцепторов, — сказал он. — Замедлить износ. Ускорить восстановление. Режим подобрать, чтоб эвигар выдержал не тридцать пять за раз, а пятьдесят. Но очевидно, что это тупик. — Акцепторы всё равно отмирают, — кивнул Кайлум. Как только речь зашла о задумке, в Лаци включился резервный источник питания. Взгляд заострился; он даже пытался приподняться на локте, морщась от слабости. Пальцы вяло шевелились, собирая невидимую схему. — Да! — Лаци прожёг его медной яростью. — И никто не хочет зайти с другой стороны. Кайлум нахмурился: — С другой? — Природа уже подсказала нам. Беременная эвигара, если плод харраша, не нуждается в эфире с третьего месяца. Плод полностью питает мать. Напрямую, без акцепторов. Через внутренний контур! Кайлум вспомнил коллегу Иллис из модуля аналитиков — грави-эвигара как раз была на третьем месяце и уже не нуждалась в декомпрессии. — Но она родит — и всё. Дальше питание через акцепторы. — А если не ждать, пока родит? — прошипел Лаци с энтузиазмом. — Если подрастить эмбрион и заменить на новый? Несколько мгновений слышно было только, как тонко гудит кавитатор. Кайлум медленно выдохнул. — Продолжай. я ничему не удивлюсь я не буду кричать — Я соберу этот внутренний контур искусственно. В себе. — Лаци сказал без вызова, без торжества — констатировал. — Мужское тело не приспособлено питать эмбрион. Сначала его нужно перестроить. Локально. Я выбрал сальник. Богатая сосудами ткань, пластичная, защищённая. За тридцать лет можно вырастить псевдоплацентарную площадку. Гнездо. Лицо Лаци стало тем самым — быстрым, светящимся изнутри невыносимой уверенностью. — Тридцать… лет? — поразился Кайлум. Да, это синхрон не успел бы сделать в Кластере, умер бы раньше. — Около тридцати. Рост сосудов. Перестройка эндокринки. Подготовка ткани, чтобы она умела делать то, для чего не предназначена. А потом — подсадки. — Эмбрионов-харрашей. — Бластоцист. Четырёхдневных, да. От одной до четырёх одновременно, разного возраста. Пока они маленькие, они почти не потребляют питательные вещества, но уже дают эфир. Когда мой резервуар обнулится, они начнут питать меня. Вытягивать эфир из среды и давать мне. Понимаешь? Акцепторы больше не нужны! Пусть отмирают! Кайлум смотрел в его лихорадочно блестящие глаза. Лаци пытался приподняться, но тяжёлые непослушные руки тянули назад. Резонанс захватил Кайлума так плотно, что стало трудно отделить ужас от желания, научный восторг — от телесного притяжения. Он смотрел на синхрона, и никогда ещё Лаци не был так притягателен, как сейчас — обессиленный и сияющий идеей. — И… что потом? Роды? — Ротация. Они будут расти. Когда начнут давить на органы — извлечение, новые подсадки. И снова цикл. Кайлум закрыл глаза — от осознания масштаба. — И ты собирался сделать это один. — С Айксом… — Жар Лаци резко сбавил температуру. — Он просто искал планету, где сможет стать отцом. — Ты собирался тридцать лет на неизученной планете... — Лучше так, чем сидеть в комиссии по биоэтике. И пятьдесят харрашей будут обсуждать, насколько приемлемо, что эвигар не умрёт вовремя. Под сухостью фразы стояла такая старая, спрессованная злость, что у Кайлума сжалось горло. Лаци жил с этим давно, вспомнил он. С чувством, что нет ничего надёжного, и синхрон может однажды исчезнуть, оставив его разрушенным. И никто спасателя не спасёт. — Тысячи лет учёные искали, — задумался Кайлум. — Почему никто до этого не дошёл? — Может, и доходили, — ответил Лаци. — Но мне не известно, чтобы кто-то из эвигаров согласился тридцать лет растить внутри себя плацентарную ткань ради гипотезы. И ещё… знаешь, сколько эвигар занимаются биологией? Одна на сто шестнадцать тысяч харрашей. Вот и подумай. Им всем интересно исследовать, как нам больше декомпрессировать. Мало кого волнует, как продлить жизнь эвигару, когда его акцепторы стали бесполезны. Претензии к устройству мира — это Лаци. Его топливо. Узнавание, от которого у Кайлума голова кружилась. Он ещё на Салифе столько наслушался от синхрона, что работа биологов в этой области осложняется тем, что опыты на животных нерелевантны. Чем выше интеллект, чем сложнее устроен эфирный контур. Ни у одного животного нет высших когнитивных функций мозга. У самых высокоразвитых пикаров лишь две-три коронарных линии на голове. Можно сколько угодно ставить опыты с эфирной системой на приматах или грызунах, но эти результаты не получится повторить у баршатиан. — И… когда ты начнёшь это в себе… эту штуку? — Как только встану на ноги. Всё нужное есть. Кроме яйцеклеток. Я привёз пятьсот штук, их жертвовали харраши для лаборатории. Когда реактор сломался, они разморозились. Итиланки обещали дать свои. Всё равно тело выбрасывает их при каждой менструации. Я оплодотворю их своими гаметами. Но, Кайлум… — Лаци замолчал — выбирал, в какой форме это положить между ними. — Есть фактор, который, я почти уверен, что не смогу обойти. Убеждённость синхрона осталась — исчезло внутреннее свечение, которое делало его невыносимо прекрасным только что. Кайлум знал, что сейчас услышит про что-то хуже операции и долгих лет скитаний. — Говори. — Он сжал пальцы Лаци, те ощутимо отвечали: мышцы восстанавливались. — Если я переведу тело в этот режим, эндокринка изменится необратимо. Не сразу. Постепенно. — Лаци смотрел прямо на него. — Через несколько лет мой резонансный отклик начнёт гаснуть. Физиологически. Возможно, исчезнет полностью. Я не смогу быть полноценным синхроном. Мир остался прежним: полумрак отсека, запах дезинфектора, гул кавитатора. Но в Кайлума это вошло как удар импульсника по синапсам. Гравитация придавила к реку. Ему на ладонь положили кусок их будущего, уже надтреснутый. Он резко сел, провёл рукой по лицу. Перед глазами потемнело от перепада — и от мысли, что Лаци собирался вынести это в одиночку. Перестроить себя, раскроить живот под порты, десятилетиями выращивать в себе гнездо, а потом ещё и утратить то, кем они были друг другу. — И ты решил исчезнуть, — тихо сказал он. — Чтобы я не выбирал. — Да. Не “мне жаль”, не “я был неправ”. Просто “да”. Кайлум опустил взгляд на его живот — впалый, такой беззащитный сейчас, что невозможно было совместить его с тем, о чём шла речь. — И это… что ты сделаешь — не облегчит детокс? Не избавит нас от боли? И не поможет вернуться к природной норме в шесть декомпрессий за раз. Ресурс акцепторов конечен. Тут не поможет… даже Лаци. — Не избавит. — Синхрон читал его насквозь. — Ты разочарован. — Да. Я надеялся на… что-то другое. Впрочем, планы Лаци не обязаны быть такими, как он себе придумал. Кайлум лёг обратно и долго ничего не говорил. Смотрел на живот Лаци и пытался представить его через тридцать лет — раскроенный, несущий внутри эфирную биостанцию вместо собственного желания. Ужас не проходил. Чем дольше Кайлум представлял эту картину, тем больше поражался. Лаци всё это построил — из ничего. Из отходов. Мужское тело каждые сутки производит миллионы гамет и регулярно сбрасывает их без пользы. Женское — утилизирует яйцеклетки месяц за месяцем, тоже просто так, в никуда. Из избытка, из биологического шума, Лаци собрал то, что никто не решался — способ обмануть собственную природу. Шок приходил не сразу, а слоями: разум дробил его на порции, чтобы не сжечь себя целиком. Сначала — простое детское: он не будет хотеть меня. Не сейчас, через несколько лет — но неизбежно, как остывание звезды. Всё, что было между ними — утратит баланс. Лаци уже прожил с этим решением — сколько? Сотни дней? Годы? Один вычислял коэффициенты, распределял факторы риска, взвешивал собственное влечение против собственной же смерти. И ни разу не позвал его в эти расчёты. Выбирал за обоих в одиночестве. Не верил, что он захочет остаться на таких условиях? Ерунда. Лаци прекрасно понимал, что он выберет. Просто не хотел для него такого будущего. Но чем это отличается от того, что делал каждый эвигар? Отдавать свою жизнь Кластеру сеанс за сеансом — чтобы их вид жил и развивался. Разница только в масштабе последствий. То, что задумал Лаци, могло сдвинуть галактику. Вклад триллионов эвигаров, получивших в своих Домах лучшее образование из возможных, способен подстегнуть прогресс. Учёные, педагоги, творцы — колоссальный когнитивный потенциал не будет рано утрачен, вольётся в Кластер. Неужели они все не придумают, что делать с потерянным физиологическим откликом? Да как можно сомневаться? Решения и выборы Лаци — это высшее проявление того, что значит быть сальви. Стало стыдно за эти несколько минут, когда он держал синхрона в тревоге, в мысли, что он правда разочарован и осуждает. Кайлум пригрёб его голову к себе на плечо. Лаци замер неуверенно, а потом подался к нему со вздохом облегчения. — Сто лет жизни точно этого стоят, — сказал Кайлум. — Мы разберёмся. У нас много времени, так ведь? Уверен, на этой планете полно моно-векторных мужчин для меня. А с тобой я не только потому, что в тебя можно сбрасывать. Мы что-нибудь придумаем. Это не критично… — Голос вышел ровным. А внутри всё стремительно остывало, будто одним движением обрубили магистральный канал. Разум подавал сигнал тревоги на всех частотах разом — не так, как при голоде, а глубже. Туда, где не было решений, только факт: он обрёл Лаци, чтобы снова его потерять. Просто на этот раз медленно. Синхрон дрогнул и прижался ближе: — Тебе страшно. — Да. Представляю, как тебе. Он крепче обнял его за плечи — руки сами искали, за что удержаться. Хотелось сказать: нет, придумай что-нибудь другое, откажись. Попросить пересчитать всё заново, найти изъян в модели. Доказать, что тридцать лет можно прожить иначе. Вместо этого он гладил его по волосам и молчал, пока протест бился внутри. Лаци уткнулся носом ему в плечо. — Я так счастлив, что ты здесь… рассеиватель фотонов. Они ещё лежали в полумраке, влипнув друг в друга, когда снаружи что-то изменилось. Сначала — глухой шум за стеной, быстрые шаги по коридору, голоса суб-басом, сдавленные и торопливые. Потом к этому прибавился новый звук: металлический лязг. Где-то резко отъехала дверь. Кайлум приподнял голову, ещё не успев понять, что происходит. Дверь в отсек распахнулась, свет из коридора полоснул по полу. В проёме стоял Шакка — со взъерошенными волосами, выпавшими из хвоста и неровно сбитым дыханием. В руках — ботинки Кайлума. — Здесь стражи КИНМ! — сказал он так, словно спрашивал у эвигаров, что делать. Кайлум подскочил с река, принялся натягивать грунтианские вещи. — Сколько их? Из-за плеча Шакки в отсек проскользнула Чида — собранная, почти жёсткая. Сразу потянулась к кавитатору и раскрытому меднабору, быстро складывая всё в контейнеры. — Азин увидела, как мужчина в одежде местных остановился на границе “Марева”, — сказала она на ходу. — Но не ушёл. Начал ходить вдоль границы. Кайлум замер, путаясь в штанине. — Проверял её пределы, — сказал он. — Разведчик. Чида кивнула. — Он знал, что такое “Марево”. Азин сбила его импульсником. Он не успел активировать инфоленту. — Там точно летает глайдер под “Маревом”. А то и не один, — слабым голосом сказал Лаци, пока Шакка одевал его. — Мы улетаем немедленно. — Чида составила коробки одну на другую, виновато повернулась к Кайлуму. — Сальви… в суматохе мы не успели проследить. Наит уложила импульсником всех грунтиан и говорит, что надо взять их с собой. Кайлум судорожно защёлкнул ботинки. Мысли метались, цепляясь одна за другую, и срывались. В стрессе он соображал плохо. В отличие от Наит. — Она права, — быстро сказал он. Шакка и Чида переглянулись — коротко, с явным облегчением. Эвигары не сердятся, что их подопечных травмировали. Но что делать с разведчиком? Он очнётся и сообщит своим, что над отелем было “Марево”. Тогда КИНМ станет искать уже не наугад, а целенаправленно: следы инопланетян в отеле, скрытые пятна по всей планете, транспортник, где бы тот ни стоял. Достаточно одного сигнала — и всё сложится в цепь. — Где тот страж? — спросил Кайлум у Чиды. — Там и лежит. Наит вообще предлагает его дезинтегрировать. — Что?! — одновременно вырвалось у Кайлума и Лаци. — Нет, мы не позволим, — быстро сказала Чида. Шакка тут же кивнул, подтверждая: — Мы не позволим. Все против. Кайлум оглянулся на синхрона. Лаци лежал на реке, пока юный медик натягивал на него брюки, и выглядел слабым, даже чтобы голову поднять как следует. — Иди, — сказал Лаци, голос сорвался на шёпот. — Меня отнесут. Иди. Теперь, когда он должен был закрыть для Наит и Аркета мембраны, эти двое оставались без тормозов. Могли сделать что угодно. Кайлум склонился над ним и коротко прижался губами к колючим губам. — Пошли, — бросила Чида. Она легко подхватила стопку громоздких коробок и вышла из отсека первой. Кайлум двинул за ней по коридору тяжёлой походкой нита, у которого мышцы ещё не успели себя вспомнить.