6: Подобно нашим воспоминаниям

***

Пробуждение было тяжелым, словно я выбиралась на поверхность из глубокого, липкого болота, которое не хотело меня отпускать обратно. Я не помнила, чтобы мне снилось что-то, осталось лишь ощущение тяжести в костях подсказывающее, что всю ночь я провела в вязком небытии, где время замирает. Я едва не проспала: будильник, казалось, звенел где-то в другой реальности, и когда я наконец разлепила веки, комната встретила меня серым неуютным утром. В ванной было почти стерильно чисто: кафель, который еще вчера казался тусклым, теперь сиял так, словно его фанатично отдраивали несколько часов подряд, вычищая каждую щель между плитками. Я замерла с зубной щеткой в руке, недоумевая, кому в этом доме пришло в голову наводить такой демонстративный порядок с утра пораньше. Этот блеск сантехники не успокаивал, а, наоборот, вызывал какое-то зудящее чувство тревоги — так прибираются в местах, где нужно срочно скрыть следы чего-то неприятного. Когда я, стараясь не шуметь, натягивала кеды у порога, краем глаза я увидела отца: он стоял перед закрытой дверью маминой спальни, и его фигура была в напряжении. Он методично, негромко стучал в темное дерево двери, и в его голосе, обычно таком уверенном, теперь сквозила осторожная настойчивость. — Хису, открой, — устало повторял он, не оборачиваясь на меня. — Тебе нужно в больницу, мы должны поехать прямо сейчас. Открой дверь. Всё будет хорошо, я помогу тебе. Я остановилась, вцепившись пальцами в воротник куртки. Под ложечкой противно засосало: мне до дрожи в коленях хотелось подойти к ним, вмешаться, потребовать, чтобы мир снова стал понятным и предсказуемый. Но в ушах всё еще гремел его вчерашний приказ не лезть не в своё дело. Пересилив себя, я толкнула входную дверь и выскользнула в подъезд, быстро спускаясь по лестнице, чтобы не поддаться искушению обернуться и нарушить приказ отца.

***

Сегодня я выбрала другой маршрут: обычный путь лежал мимо пекарни, но от одной мысли о запахе свежего хлеба меня начинало мутить. Желудок с самого пробуждения скручивало в тугой узел; это было то знакомое, изматывающее чувство тревоги, которое всегда настигало меня после плохого или стресса. Казалось, внутри меня что-то содрогается, пытаясь вывернуться наружу. Я побрела через индустриальный район, пытаясь занять мысли чем угодно, кроме вчерашней ссоры и того яркого, пугающе детального кошмара. Обычно сны рассыпаются в прах через десять минут после пробуждения, но этот въелся в память: я всё еще видела те изуродованные тела в искореженном металле, чувствовала запах гари и ледяное прикосновение чужих рук. От этих воспоминаний тошнота подступала к самому горлу, и я старалась дышать глубже, глядя на проносящиеся мимо машины. Ансан жил своей привычной, тяжелой жизнью. Здесь, среди бесконечных лабиринтов фабрик и складов, небо всегда казалось ниже, чем в других местах. Чеболи выстроили здесь свои производства, заставляя город дышать гарью и химией. Выхлопные газы смешивались с едким дымом из заводских труб, оседая серой пылью на листьях чахлых деревьев. Я никогда не любила этот город — он казался мне огромным механизмом, которому нет дела до человеческих жизней, пока они исправно крутят его шестеренки. Обогнув очередной производственный квартал, я вышла к набережной. С Желтого моря дул пронизывающий, промозглый ветер, который мгновенно нашел брешь в моей куртке и коснулся кожи ледяными пальцами. Но здесь хотя бы можно было вдохнуть полной грудью — морской воздух, хоть и холодный, вытеснил заводскую копоть. Я опустилась на скамейку, чувствуя, как ноги отказываются идти дальше в школу. Солнце висело в небе ярко-желтым диском, но в его лучах не было ни грамма тепла. Вдруг за моей спиной послышалась какая-то суета. Я обернулась, всматриваясь в сторону береговой линии под парапетом. Выход к морю здесь был строго запрещен, и патрули обычно бдительно следили, чтобы никто не нарушал границы. Там, на набережной, собралась толпа из зевак. Машина спасателей с мигающими огнями выглядела на фоне серой воды как странное яркое пятно. Я присмотрелась, и внутри меня похолодело: группа людей в ярких жилетах медленно вытягивала из воды на берег тушу оленя. Животное было неподвижным, его шерсть слиплась от морской воды, а голова бессильно откинулась в сторону. Что олень мог делать здесь, в промышленном аду, на берегу соленого моря? Леса были за чертой Ансана, ближе к Сеулу, и это зрелище казалось абсолютно невозможным, сюрреалистичным. Олень был реальным воплощением моего ночного кошмара, и в голове мгновенно всплыл образ мамы из того сна — такой же хрупкой и потерянной. Теперь олень и мама сплелись в моем сознании в один тревожный символ. Я встала со скамейки и подошла чуть ближе к краю, держась в стороне от зевак. Когда спасатели положили тело на камни, я увидела его глаза. Они были открыты — огромные, пустые, абсолютно черные дыры, которые, казалось, смотрели сквозь толпу прямо на меня. Этот застывший мёртвый взгляд пронзил меня насквозь. Тошнота вернулась с удвоенной силой, а в висках застучала кровь. Голова закружилась так сильно, что мир вокруг поплыл, и я вынуждена была мертвой хваткой вцепиться в холодный бортик набережной, чтобы не упасть. В ушах возник тонкий звон, заглушающий шум прибоя и голоса людей. Какая-то первобытная, непреодолимая сила, похожая на ту, что гнала меня вперед по заснеженному шоссе во сне, теперь настойчиво шептала: «Уходи. Беги домой. Срочно. Сейчас же». Я отшатнулась от парапета. Ноги были ватными, непослушными, но я развернулась и пошла прочь от моря, ускоряя шаг. Внутренний голос не просил, он приказывал. Мне нужно было оказаться дома, и как можно быстрее.