6: Подобно нашим воспоминаниям

***

Я вернулась в свой район, когда утренняя суета уже окончательно выветрилась с улиц. Наши жилые комплексы всегда казались мне своего рода оазисом: здесь, в тени безликих многоэтажек, промышленный гул Ансана затихал, уступая место чему-то родному и понятному. Мама когда-то называла это «социальной ячейкой» — местом, где люди живут бок о бок годами, зная привычки соседей и график выгула их собак. Но сейчас эта привычная среда выглядела пугающе отчужденной — район словно вымер. На подходе к нашему дому мне встретился лишь сгорбленный старик, который с натугой тащил тележку, нагруженную горой картона. Он двигался медленно, но уверенно, надеясь выручить за эту макулатуру лишнюю горсть вон. Я не стала задерживать на нем взгляд и прошла через ворота комплекса. У нашего подъезда стояла машина скорой помощи. Её мигалки забыли выключить: они беззвучно вращались, раскрашивая серый бетон в тревожные синие и красные цвета. Водитель в форменной куртке стоял рядом, привалившись к капоту; он лениво затягивался сигаретой, глядя куда-то в пустоту с тем особым равнодушием, которое бывает только у людей, привыкших видеть чужую беду каждый день. Он никуда не торопился — и это спокойствие пугало меня больше, чем если бы он бегал вокруг с носилками. Я прошмыгнула мимо него к двери подъезда, но пальцы внезапно стали чужими и непослушными: руки дрожали так сильно, что я никак не могла нащупать связку ключей в недрах кармана куртки. Когда я наконец дернула за ткань, из кармана посыпались мелочь, смятые купюры и телефон, с глухим стуком упавший на асфальт. Мне пришлось опуститься на корточки, судорожно собирая вещи, пока водитель продолжал молча курить, выпуская струю дыма в холодный воздух. Он не проронил ни слова, не предложил помощь — просто наблюдал за моими жалкими попытками справиться с собственным телом. Тревога внутри меня достигла апогея, перерождаясь в тихую истерику: по щекам покатились первые слезы, горячие и горькие. Мне было не просто страшно — я чувствовала, как страх съедает меня, пережёвывает. Я знала, кожей чувствовала, что эта машина стоит здесь из-за мамы, и это жуткое спокойствие водителя означало лишь одно: спешить больше некуда. Сжав зубы, я всё же выудила ключи и лишь с третьей попытки рванула дверь на себя. Я помню, как летела вверх по лестнице, не дожидаясь лифта. Помню, что входная дверь в нашу квартиру была распахнута настежь, и из глубины коридора доносились чужие, сухие голоса, перекрываемые тяжелым, надрывным тоном отца. Я помню тот момент, когда моя нога переступила порог, и я сделала первый шаг внутрь… И на этом всё — память обрывается здесь, словно кинопленку резко разрезали ножницами. Сколько бы я ни пыталась потом восстановить те секунды, в голове оставалось лишь белое пятно. Я наверняка что-то увидела — что-то настолько невыносимое, что мой мозг решил стереть это навсегда, защищая меня от окончательного безумия. В памяти осталось только одно осознание, ставшее моей новой, окончательной реальностью: мамы больше нет.