6: Подобно нашим воспоминаниям

Холод не ушёл: моя кожа была ледяной, покрытой липким, неприятным потом, а кончики пальцев до сих пор ломило, будто я действительно вгрызалась в замёрзший металл. Никогда в жизни мне не снилось ничего подобного. Это не был сон в привычном понимании — это была иная реальность, которая прожевала меня и выплюнула обратно в постель. В ушах ещё стоял скрежет капота, впивающегося в сосну, а перед глазами — лицо мамы, смотревшей на меня так, будто я была единственным живым существом во всей вселенной. И тут снова грохот. Я вздрогнула, но на этот раз звук был глухим, домашним — он доносился из глубины квартиры. Я осторожно спустила ноги на пол, нащупала тапочки: мир остался на месте, стены моей комнаты не превратились в сосны, асфальт не пророс сквозь ламинат. Но страх не исчез, он просто сменил форму — из мистического ужаса превратился в тяжёлое, липкое предчувствие беды. Из коридора доносилось дребезжание — что-то упало на кафель и рассыпалось звонкими осколками. И громкие голоса, непривычные, ломающие священную тишину нашего дома. — Ты сошла с ума, Хису! — голос отца сорвался на крик. — Это ненормально! Ты понимаешь, что ты делаешь?! Тебя нужно везти в больницу. Прямо сейчас! Живо в машину! — Нет… Не надо… Дживон, умоляю… — мама не говорила, она выла. Это был звук сломленного человека, у которого отнимают последние крохи опоры. Я застыла в дверях своей комнаты. Мой мозг кричал: «Иди туда! Сделай что-нибудь! Помоги ей!», но ноги были деревянными. Это был тот самый детский, парализующий страх, который заставляет тебя зажмуриться и надеяться, что если ты не будешь двигаться, монстр тебя не заметит. Я чувствовала себя маленькой, пятилетней девочкой, которая спряталась за занавеской, пока мир взрослых вокруг разлетался в щепки. Ванная комната распахнулась: мама выбежала в коридор, прижимая ладони к лицу, будто пытаясь удержать его, чтобы оно не рассыпалось. Она пронеслась мимо меня, даже не заметив моей тени, и через секунду в конце коридора хлопнула дверь её спальни. Щелчок защёлки прозвучал как финальная точка. Отец вылетел следом. Я никогда не видела его таким: мой всегда собранный, дотошный, аккуратный папа сейчас выглядел так, будто его вывернули наизнанку. Волосы взлохмачены, его глаза лихорадочно блестят — в них смешалась ярость, отчаяние и какая-то дикая, звериная беспомощность. Он сделал шаг в сторону маминой двери, но тут увидел меня. Папа остановился, на мгновение его лицо дрогнуло, он судорожно провёл рукой по голове, пытаясь пригладить волосы, вернуть себе лицо нормального родителя. — Минджи, — его голос был сухим, резким. — Иди спать. Сейчас же. Я тяжело дышала, чувствуя, как внутри закипает протест, смешанный с горьким комком в горле. — Что происходит? — мой голос дрожал, в нём не было силы. — Что с мамой? Что ты с ней сделал? Отец сделал шаг ко мне, его взгляд стал жёстким, чужим. — Я сказал — спать, Минджи! Вернись в свою комнату! Я знаю, что делаю! — выкрикнул он, и этот крик ударил мне по ушам сильнее, чем удар. Я захотела закричать в ответ, хотела потребовать объяснений, ворваться в комнату к маме, но невидимый поводок, на котором меня держали все эти семнадцать лет, — дисциплина, послушание и страх перед неодобрением отца — дёрнулся, перекрывая кислород. Я резко развернулась, едва не столкнувшись с косяком, и почти бегом вернулась в свою комнату. Дверь закрылась, отрезая меня от них, но в ушах всё ещё стоял мамин плач. Я упала на кровать, не чувствуя ни тепла, ни защиты. Мне было страшно, горько и бесконечно жаль.