6: Подобно нашим воспоминаниям

***

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я смогла оторвать взгляд от экрана. Секунды? Минуты? Время потеряло свою привычную линейность, превратившись в вязкую субстанцию. Девушка на стоп-кадре продолжала улыбаться мне из 1998 года — широко, открыто, будто насмехалась надо мной. Я сидела на полу, в маминой комнате, и смотрела на своё лицо, а потом я услышала шаги: тяжёлые, чуть неуклюжие — с той особенностью походки, которая появляется у человека, когда алкоголь ещё не вышел из крови. Шаги направлялись прямо сюда, в конец коридора, туда, где я сидела, окружённая уликами моего преступления. Паника накрыла меня с головой: я заметалась, пальцы отказывались слушаться — пульт выскальзывал из влажных ладоней, кнопки не нажимались с первого раза. Я пыталась выключить телевизор, но чёртов экран продолжал светиться, а девушка — моя копия — всё так же смотрела на меня, будто ждала чего-то. Я не успела, и дверь распахнулась с громким, резким звуком — отец стоял на пороге, тяжело дыша, глядя на меня, как на предателя и преступника. Он выглядел уставшим и пьяным: взлохмаченные волосы, рубашка, которую он так и не переодел со вчерашнего дня, мятая, с расстёгнутыми верхними пуговицами. Глаза красные, опухшие — то ли от недосыпа, то ли от алкоголя, запах которого я уловила даже с расстояния в несколько шагов. Но при этом его взгляд был строгим, острым; тем самым взглядом, которым он смотрел на меня всю мою жизнь, когда я нарушала его законы. — Что ты здесь делаешь, Минджи? — спросил он. Голос звучал глухо, с требовательными нотами. — Кто тебе разрешил брать ключи? Он шагнул внутрь комнаты, и я инстинктивно отступила на шаг назад, хотя внутри уже закипало новое ощущение протеста. Телевизор за моей спиной продолжал светиться, выдавая мою миссию. — Я хочу оставить вещи мамы, — честно сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Я хочу знать правду, папа. — Правду? — он усмехнулся. — Ты даже не представляешь, о чём просишь, Минджи. Он сделал ещё шаг, и тут его взгляд упал на телевизор, что заставило его остановиться там, где он был. Я видела, как это происходило: сначала его лицо ничего не выражало, кроме усталого раздражения, потом брови чуть приподнялись, потом глаза расширились, и цвет кожи на лице начал бледнеть. — Что такое? — спросила я, чувствуя, как внутри разрастается неприятный холод. Он не ответил сразу. Он медленно, очень медленно опустился на край маминой кровати. Он сидел, уставившись в одну точку, и его пальцы механически сжимали край покрывала. Я перевела взгляд с отца на телевизор и обратно. Что-то происходило — что-то, чего я не понимала, но что было очевидно для него. — Ты видишь это? — спросила я тихо. — Ты тоже это видишь? Дыхание отца становилось всё чаще, прерывистее, будто он пытался надышаться воздухом, которого вокруг было в избытке, но лёгкие отказывались его принимать. — Что я делаю в телевизоре? — мой голос сорвался на полуслове, выдавая моё напряжение и страх. — Откуда моё лицо на этих кассетах, папа? Откуда? Отец поднял на меня взгляд: в его глазах было что-то, чего я никогда раньше не видела — глубокая, старая боль, которую он прятал так долго, что она успела обрасти коркой, как старая рана, которую никогда не лечили, только перевязывали снова и снова. — Ты не должна была этого увидеть, — сказал он, и голос его звучал тихо, почти безжизненно. — Ты не должна была знать. Он провёл ладонями по лицу, сильно, почти грубо, будто пытался стереть с себя что-то. — Почему? — я шагнула к нему. — Почему я не должна была знать, папа? Что происходит? Кто это? Он молчал так долго, что я уже начала думать, что он не ответит вовсе. Старый телевизор тихо гудел, нагрева и так тяжёлый воздух вокруг себя. Потом он убрал ладони от лица и посмотрел на меня. Взгляд стал пустым, отрешённым — каким смотрят на мир люди, которые слишком долго носили в себе тяжёлый груз. — Это моя сестра, — сказал он коротко, будто боялся, что если скажет больше, то уже не сможет остановиться. — Моя сестра-близнец, Ким Минджи.