6: Подобно нашим воспоминаниям

Я слышала слова, я понимала каждое из них по отдельности. Но вместе они складывались в предложение, которое мой мозг не понимал. — Что? — У меня была сестра-близнец, — повторил он, и в его голосе прорезалась какая-то странная, почти детская уязвимость. — Её звали Минджи, как тебя. Я перевела взгляд на экран. Девушка всё ещё смотрела оттуда — моими глазами, моими скулами, моим разрезом глаз. Это не была галлюцинация, не была шутка, не был монтаж — это был другой человек. — Почему я никогда не слышала о ней? — спросила я своим ослабевшим голосом. — Почему ты никогда не говорил? Где она? Почему у нас одинаковые имена? Отец поднял руку, жестом останавливая поток моих вопросов. Он поморщился, будто каждое слово причиняло ему боль. — Её больше нет, — сказал он. — Она погибла, уже давно. Больше двадцати лет назад. Я ждала продолжения — подробностей, объяснений, причин. Но он ничего не добавил. — Как погибла? — спросила я. — Неважно, — отрезал он слишком быстро. — Неважно? — я не верила своим ушам. — Ты говоришь мне, что у тебя была сестра-близнец, которую тоже звали Минджи, которая погибла, и это неважно? — Хису дружила с ней, — сказал он, и в его голосе появилась странная, почти циничная нотка. — Очень близко дружила. Настолько близко, что когда родилась ты, она решила оставить память о Минджи и назвать тебя в честь неё. — А ты? — спросила я. — Ты был против? Отец посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Я был против, — сказал он тихо. — Я хотел забыть. Я хотел, чтобы мы все забыли, сделать вид, что этого человека никогда не существовало. Это единственный способ жить нормально, понимаешь? Он снова провёл ладонями по лицу, сильно, почти до боли. — Но Хису… она была глупая. И вот во что это превратилось. Он кивнул в мою сторону. — Ты даже выросла похожей на неё, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у меня похолодела спина. — Каждый день я смотрю на тебя и вижу её, каждый божий день, Минджи. И ничего не могу с этим сделать. Я отшатнулась от этого, будто слова отца ударили меня с такой силой, что на секунду потеряла координацию. Внутри что-то перевернулось — тошнотворное, несправедливое. Все семнадцать лет я была просто памятником, живым напоминанием о человеке, которого никогда не знала, но о нем знали все, кроме меня. Моя мама смотрела на меня и думала о другой Минджи, мой отец смотрел на меня и тоже думал о другой. — Это ненормально, — сказала я, и голос мой дрожал от с трудом сдерживаемой ярости. — Это абсолютно ненормально, папа. Все в этом доме — психи. Отец вскинул голову. Его глаза вспыхнули — знакомая вспышка гнева, которую я так хорошо знала. — Я не псих, — сказал он резко. — Я пытался жить с чистого листа. Я просил Хису выбросить эти дурацкие кассеты — много раз просил. Но она никогда меня не слушала. Никогда! Этот мужчина, который всю жизнь зажимал всех в рамки, который контролировал каждый мой шаг, каждую оценку в дневнике, каждую минуту моего времени, — он ожидал, что всё будет под контролем. Он ожидал, что можно просто запретить, выбросить, забыть — всё станет нормально. Но чем больше он запрещал — тем больше мама загоняла себя в ловушку. Чем больше он пытался стереть прошлое — тем сильнее мама не хотела от него избавляться. — Это ты виноват, — услышала я свой голос. Слова вылетали сами, без фильтра, без обдумывания. — Что мама не забыла. Это твоя вина. Отец опешил. Я видела это по его лицу — как гнев смешивается с недоумением, как брови сходятся к переносице, как челюсть сжимается. Но прежде чем он успел ответить, в моей голове родилась другая мысль — холодная, болезненная: а что, если я сама виновата? Что, если бы меня не было — всё было бы проще, и ничего плохого бы не случилось? Я подняла глаза на отца и увидела, как его лицо исказилось — увидела, как гнев растёт, как его глаза становятся почти дикими, будто он вот-вот взорвётся. Но с его щеки скатилась слеза, а он быстро смахнул её, будто стыдился. Потом он встал: движения были резкими, почти агрессивными. Он подошёл к телевизору, выдернул шнур из розетки — экран погас. Он схватил коробку с кассетами, собираясь покончить со всем этим — я это сразу поняла — Нет! — закричала я, бросаясь к нему. — Не смей! — Нужно выбросить это, — бормотал он, не глядя на меня. — Всё выбросить к чёрту. Все эти глупые воспоминания… — Это всё, что осталось от мамы! — я вцепилась в коробку, потянула её на себя. — Ты не имеешь права! Ты не можешь просто взять и выбросить её! — Могу. Я её муж, я имею право. — А я её дочь! — закричала я в ответ. Мы боролись за эту старую коробку: я тянула коробку на себя, он — на себя. Мои пальцы скользили по гладкому картону, ногти царапали поверхность. В какой-то момент я почувствовала, что коробка вот-вот разорвётся, кассеты посыплются на пол, разобьются — и вместе с ними разобьётся что-то важное, что я даже не успела понять. А потом отец отпустил коробку — я не ожидала этого. По инерции я отшатнулась назад, едва не упав, прижимая коробку к груди, как спасательный круг. — Ладно, — сказал он, и голос его звучал глухо, безжизненно. — Делай что хочешь. Копайся в этом барахле. Мне всё равно. — он тяжело выдохнул, зачёсывая волосы назад. — Но ты должна понимать, — добавил он. — Это ничем хорошим не кончается. Нельзя слишком долго застревать в прошлом, никогда нельзя. Он вышел в коридор, и через несколько секунд я услышала, как открывается дверца кухонного шкафа, звякает стекло — он снова взялся за бутылку. Я стояла посреди маминой комнаты, прижимая к груди коробку с кассетами, и чувствовала странное, незнакомое ощущение гордости, ведь я отстояла что-то впервые в жизни. Я не смолчала, не спряталась, не стала слушаться — я сказала «нет» и не отступила. Это было маленькое, почти незаметное достижение, но внутри, где-то глубоко, зажглась крошечная искра. Отец был прав в одном: нельзя слишком долго застревать в прошлом. Но он ошибался в главном: иногда, чтобы двигаться дальше, нужно сначала вернуться назад. Я почему-то считала, что мне нужно узнать о прошлом больше.