6: Подобно нашим воспоминаниям

***

Время после того дня превратилось в какой-то беззвучный вакуум, словно из мира выкачали весь кислород и все чувства, оставив лишь серую, звенящую пустоту. Я двигалась по инерции, измотанная настолько, что это выходило далеко за пределы простой физической усталости. Больница, бесконечные коридоры, разговоры с полицейским, который смотрел на меня с профессиональным, заученным сочувствием. Криминала не нашли: всё было пугающе просто и буднично. Мама оставила записку — несколько коротких, рубленых фраз, которые выжглись в моей памяти: она никогда не должна была быть здесь, это не её место, она здесь лишняя. Странно, но теперь я ощущала нечто подобное. Я смотрела на свои руки, на свое отражение в зеркале и не чувствовала, что действительно живу в этом мире. Казалось, моё тело — это просто отвратительный, тошнотворный, чужой сосуд из плоти и крови, а настоящая я заперта внутри, как сторонний наблюдатель, вынужденный смотреть этот кошмарный фильм без права на выход. Из официальных заключений следовало, что мама приняла критическую дозу своих таблеток от депрессии. Возможно, тем утром, когда я уходила из дома, стараясь не оборачиваться, её уже не было в живых. Отец тогда стучал в дверь, пытаясь дозваться до той, кто уже покинула этот мир. Это вызывало у меня такое чувство, будто мне хотелось выть. Когда в документах я впервые увидела, как маму называют словом «тело», меня пронзила мысль: даже юриспруденция отделяет личность от её физической оболочки. В нашей квартире нашли не маму, а лишь её пустой сосуд. Сама она просто испарилась, исчезла в неизвестном направлении, не оставив после себя ничего, никаких координатов, чтобы её нашли и вернули назад, домой. Позже я узнала правду о той ночи, когда проснулась от грохота: мама пыталась вскрыть вены. Вот почему ванная комната на утро сияла той пугающей, стерильной чистотой — отец сам отмывал кровь, сантиметр за сантиметром, пытаясь уничтожить следы её отчаяния до того, как я бы увидела это. Он всегда делал так: закрывал от меня следы ненормлаьности, будто бы прятал от ребёнка книжку с ужастиками.

***

В день похорон я долго чистила зубы. Я терла их так ожесточенно и тщательно, что десны не выдержали. Я даже не сразу почувствовала боль — осознание пришло только тогда, когда ярко-алые капли упали на белую эмаль раковины. Меня тут же накрыла волна невыносимой тошноты. В ту ночь кровь моей мамы была тоже здесь, на этом самом месте, а я спала за стенкой, ничего не зная и ничем не помогая. Эта кровь, стекающая сейчас в слив, была частично и её кровью тоже, ведь я — это наполовину она. Я согнулась над унитазом, и меня вырвало горькой желчью. За все эти дни я не проглотила ни крошки, поддерживая жизнь лишь водой, чтобы окончательно не засохнуть. Слезы потекли по щекам сами собой — я плакала постоянно, часто не замечая этого за собой, даже во сне. Каждое утро я обнаруживала, что подушка мокрая, а лицо стянуто от соли. Пока меня выворачивало наизнанку, в дверях ванной появился отец. Он выглядел как натянутая струна, доведенный до крайнего истощения, но всё еще пытающийся сохранить иллюзию контроля. Он подскочил ко мне, вцепившись пальцами в мои плечи. — Минджи! Что с тобой? Почему тебя рвет? Что ты съела? Ты что-то выпила?! — Его голос сорвался на крик. В его глазах читался ужас: он решил, что я решила пойти по стопам матери и тоже наглоталась таблеток. Его прикосновение подействовало на меня как удар током. Внутри меня проснулось что-то дикое, злое, словно я была цепным псом, который внезапно сорвался с привязи. Я с силой оттолкнула его от себя. — Я просто ничего не ем, пап, — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Желудку плохо от пустоты. Оставь меня. Отец замер, тяжело и неровно дыша. Его взгляд упал на окровавленную зубную щетку в раковине, и он, кажется, немного обмяк, поняв что-то. Может быть он совсем немного понял, что мне тяжело. Он прикрыл глаза, потер лоб и глухо произнес: — Жду тебя через пять минут у порога. Ровно через пять минут, Минджи. Не задерживайся. Мне пришлось собрать остатки воли в кулак. Я умылась холодной водой и взглянула в зеркало: на меня смотрело чужое, болезненное лицо с желтоватым оттенком кожи. Я почти не узнавала себя. В чертах моего лица, в линии рта и холодном блеске глаз теперь слишком явно проступала искаженная фигура отца. Мама когда-то говорила, что я — его копия. И в этот момент я поняла, насколько она была права. И насколько это было для меня невыносимо — носить шкуру отца на себе всю жизнь.