6: Подобно нашим воспоминаниям

***

На следующее утро я пошла в школу. Я не была здесь почти неделю. После смерти мамы мне дали отдых — несколько дней, чтобы восстановить силы и вернуться в строй. Но тот отдых был символическим по определению: от смерти единственного близкого человека невозможно оправиться даже до конца жизни — в этом я была уверена. Неделя, месяц, год — какая разница? Ты просто учишься жить с дырой внутри, которая никогда не зарастёт. И я сама понимала, что нужно хотя бы продолжить учиться, иначе я чувствовала, что развалюсь окончательно. Учёба была единственной реальностью, которая оставалась понятной, в ней были правила, ответы, понятная структура: выучил — получил балл — пошёл дальше. В школе было, как обычно, шумно. Обычно я уже привыкла к этому гулу, но сегодня он бил по ушам с особенной силой. Каждый звук казался слишком громким, слишком резким, будто кто-то выкрутил регулятор громкости на максимум. И я чувствовала истощение. Вчерашняя ночь прошла за просмотром кассет, и я совсем не спала. Я смотрела апрель, май, июнь, июль, август… Каждая кассета была кусочком жизни, которая больше не существовала, но требовала моего внимания. Записи закончились в декабрь в начало рождественских выходных. Я не нашла ничего подозрительного на записях. Ничего, что указывало бы на то, что мама сломалась именно в тот момент. На плёнке она была живой, счастливой, окружённой людьми, которые её любили. Значит, что-то произошло позже, чего я до сих пор не знала. Я интуитивно связывала это со словами госпожи Фам: «Твоя мама когда-то тоже потеряла близких. Сразу нескольких людей». Я вспоминала эти слова на каждой кассете, всматривалась в лица девушек, пытаясь угадать, кто из них исчезнет, но это было невозможно, ведь каждая из них была такой молодой и живой. Почему-то мне не хотелось верить, что мама похоронила кого-то из них. Они были её маленькой вселенной, где она могла быть собой. Было бы слишком жестоко со стороны судьбы лишить её всех этих людей разом. Свою тётю — Ким Минджи, мою тёзку — я так и не поняла до конца. Она была сложной, противоречивой. Она была похожа на Ханни — та же энергия, то же умение занимать собой всё пространство. Но при этом в ней была и Дани — лёгкая наивность, душевная доброта, то особое тепло, которое чувствуешь даже через экран. Она была умной, на удивление умной, хотя на кассетах постоянно жаловалась на плохие баллы на тестах — в этом она напоминала Хэрин. А ещё она ждала внимания — как Хеин. И была центром компании — как Хису. Я смотрела на неё и думала: как это вообще возможно? Как можно быть похожей на всех одновременно? Я поняла одну вещь: тётя ворвалась в компанию неожиданно — судя по разговорам на кассетах, она переехала в Ансан только весной 1998 года. Но быстро стала центром, новым лидером, той, вокруг кого всё крутилось. Мне было интересно, что чувствовала по этому поводу мама. До появления Минджи центром, судя по всему, была мама. А потом пришла другая — яркая, шумная, харизматичная — и заняла это место. Мама не выглядела обиженной на кассетах: она продолжала снимать, продолжала улыбаться, продолжала любить. Но я не могла избавиться от мысли: что творилось у неё внутри? Чувствовала ли она себя заменённой? Или ей было всё равно? Я думала об этих вещах всю дорогу до школы. Когда я села за свою парту — я только тогда заметила взгляды: они были липкими, любопытными, неловкими. На меня смотрели так, будто я была экспонатом в музее за стеклом с табличкой «Не трогать». Кто-то отводил глаза, когда я поднимала голову, кто-то, наоборот, пялился в упор, даже не пытаясь скрыть своё любопытство. Но никто не заговорил и никто не спросил, как я, никто не сказал «соболезную» или «держись». Я ненавидела, что на меня смотрят как на раненое животное — будто им вроде бы и жаль, но им всё равно интересно, умру я сейчас или нет. Я никогда не была близка ни с кем в этом классе: мы были просто людьми, которые сидят в одной комнате пять раз в неделю. Я не знала их дни рождения, не ходила к ним в гости, не делилась секретами — поэтому они не волновались за меня по-настоящему. Они просто смотрели, потому что смерть — это зрелище, от которого трудно оторваться. Разве что те, у кого была избыточная эмпатия, могли бы посочувствовать чуть больше, чем следовало бы для чужого человека. Но я не знала, кто они, и мне было всё равно. Мне было всё равно, жалеют меня или нет — я просто хотела, чтобы на меня не смотрели. Я хотела бы, чтобы меня даже не жалели, чтобы никто не знал, что со мной случилось. Но, видимо, все уже знали — слухи в школе распространяются быстрее, чем простуда: кто-то услышал от кого-то, кто услышал от родителей, кто услышал от соседей. И вот уже весь класс шепчется за моей спиной. Вопрос о том, кто именно рассказал, отпал, когда вошла классная руководительница, учитель Кан. У нас должен был быть первый урок — история. Учитель Кан преподавала английский, и у неё не было урока в этом кабинете по понедельникам в девять утра. Она не должна была быть здесь сегодня, значит, она от кого-то услышала, что я вернулась, и тут же пришла проведать. Она окинула взглядом класс, нашла меня взглядом и направилась к моей парте. Я попыталась встать для приветствия — рефлекс, вбитый с первого класса, — но она жестом посадила меня обратно. — Сиди, Минджи, — сказала она, и голос её был мягче, чем обычно. — Не утруждайся. Она остановилась рядом с моей партой, поправила очки и улыбнулась — той лёгкой, чуть шутливой улыбкой, которой люди пытаются разбавить тяжёлую атмосферу. — Я просто рада, что моя лучшая ученица по английскому наконец вернулась в строй, — сказала она. — Мы тут без тебя чуть не забыли, как разница между present perfect и past simple выглядит. Кто-то из класса нервно хихикнул, я не видела, кто. Я смотрела на учительницу и видела её взгляд — тот же липкий, сочувствующий взгляд, что и у всех. Только лучше замаскированный, ведь учитель должен проявлять участие — это часть работы, и я уже знала, что надвигается. — Спасибо, — коротко кивнула я, надеясь, что на этом всё закончится. Не закончилось, и учитель Кан наклонилась ближе, понизила голос — так, чтобы слышала только я, хотя в классе стояла неестественная тишина и слышали все. — Минджи, я хочу, чтобы ты знала, — сказала она осторожно. — Я сочувствую. Я знаю обо всём, и если тебе нужна поддержка — по учёбе или, может быть, личная… я всегда готова помочь, правда. И класс, — она обвела рукой комнату, — тоже выражает своё участие. Это было сигналом: будто по команде — а может, и вправду по команде, потому что, наверное, получили инструктаж, — одноклассники начали подходить ко мне. Первой подошла девочка с первой парты, чьё имя я постоянно забывала. Она опустила глаза в пол и быстро проговорила: — Минджи, мне очень жаль. Если что-то нужно… За ней — парень, который сидел через проход от меня. Он протянул мне упаковку сока, который я не любила, и сказал: — Держись там, Минджи-я. Потом — ещё одна. Потом — ещё. Они подходили по очереди, как на конвейере, говорили одни и те же слова, смотрели одними и теми же глазами. Это было нелепо, искусственно, выдрессировано — будто их научили, что делать в такой ситуации, и они старательно выполняли домашнее задание. Я растерялась, глаза защипало, в горле образовался знакомый комок. Я не хотела плакать — не перед ними. Но давление было слишком сильным — эти лица, эти голоса, эти притворные соболезнования. Я не могла уйти, потому что это было бы грубо. Я не могла сказать «оставьте меня в покое», потому что они бы обиделись. Я не могла даже молчать, потому что молчание в такой ситуации выглядит как неблагодарность, поэтому я кивала каждому, не поднимая глаз. Я бормотала «спасибо» и «да, всё нормально» и «правда, не нужно», делала всё, чтобы просто отвязались и оставили меня в покое. Эхо сочувствий резко оборвалось, когда все услышали чей-то голос, и в классе образовалась тишина. Я подняла голову и увидела, что все смотрят в одну сторону — туда, где у доски стоял местный клоун класса. Это был из тех парней, которые не умеют привлекать внимание хорошими поступками, поэтому делают это плохими. — А я всегда знал, что Ким чокнутая, — сказал он громко, на весь класс. — Оказалось, у этого есть подтверждение. Яблоко от яблони недалеко падает. Класс замер, глядя на него, а ему это даже понравилось. — Я слышал, — продолжил он, не обращая внимания на шокированные лица, — что мамаша её сама себя того. Так что, видимо, это у них семейное. Он засмеялся так гадко, будто поставил точку в остроумной шутке. Класс вылупился на него так, будто он только что сказал самую ужасную вещь на свете. А я сидела и чувствовала, как мир вокруг меня рассыпается на мелкие осколки: мне стало до невозможного тошно. Воздух будто перекрыли — я вдыхала, но лёгкие не наполнялись. Мысли зароились в голове, как потревоженные осы: он был прав, и это было самое страшное. Я тоже ненормальная, гены оставляют свой след — даже если внешне я была копией отца. Это повторялось в моей голове: я ненормальная, мне суждено быть ненормальной, я родилась такой, и все это видели, все это знали. Я резко подхватила рюкзак, движения были автоматическими — я не думала, что делаю. Просто встала, закинула лямку на плечо и направилась к выходу. — Минджи! — голос учительницы донёсся до меня будто через толщу воды. — Минджи, подожди! Из-за спины я слышала другой голос — звонкий, резкий, полный ярости. Та самая девушка, которой я однажды улыбнулась, та, кого в классе называли «ангелом», кричала на парня так, что сотряслись стены: — Ты что, совсем придурок, а? Ты вообще понимаешь, что ты сказал?! Как ты можешь быть таким бесчувственным куском дерьма? Меня впервые защищал кто-то чужой, и я не понимала, зачем она это делает. Раньше, возможно, меня бы это тронуло — я была бы благодарна, даже смущена. Но сейчас мне было всё равно, пока я бежала из класса. Ноги несли меня по коридору, мимо шкафчиков, мимо расписания уроков, мимо доски объявлений, где висело объявление о школьном фестивале. Я не смотрела по сторонам, не оборачивалась. Я просто бежала — прочь от этих взглядов, прочь от этих слов, прочь от всего. Я вылетела на школьное крыльцо, и холодный осенний воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие. Я остановилась, согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах стояли слёзы — нет, не слёзы, что-то более солёное, более горькое. Я подняла голову и посмотрела на серое ансанское небо. Мама, подумала я. Что бы ты сказала сейчас? Чтобы я улыбнулась кому-нибудь? Чтобы я попробовала почувствовать, что я — часть этого мира? Я не чувствовала себя частью этого всего, никогда не чувствовала, и, наверное, никогда не почувствую.