6: Подобно нашим воспоминаниям

***

Когда я вернулась домой, знакомого запаха дома не было. Обычно нашу квартиру можно было узнать по запаху ещё за закрытой дверью — лёгкий аромат кофе, которым отец заправлял кофемашину по утрам, нотки стирального порошка из ванной, иногда — если маме было лучше — масляные краски и скипидар. Но сегодня в прихожей пахло иначе: тяжело, затхло, алкоголь ещё не выветрился, въелся в шторы, в ковёр, в обивку дивана. Я скинула рюкзак у порога, сняла кеды и прошла внутрь: тишина. Отец, наверное, ушёл на работу — тоже решил не пропадать без дела. Бутылок не было, их выкинули, но запах остался. В гостиной на меня смотрел мамин портрет. Фотография была сделана за несколько лет до смерти — мама сидела в кафе, держала чашку кофе, и на её лице была та редкая, почти неуловимая улыбка, которая появлялась только в хорошие дни. Я смотрела на неё, и мне казалось, что она всё ещё здесь. Не в квартире, а в самом воздухе, в паузах между звуками, в тех местах, куда только падает свет. Я села на пол перед портретом. Сбивчиво выдохнула, закрыла глаза и начала молиться про себя. Я не была религиозной, мы не ходили в церковь, не зажигали свечи по воскресеньям, не читали молитвы перед едой. Но сейчас мне казалось правильным сложить руки и прошептать что-то в пустоту — может быть, мама услышит. Может быть, там, где она теперь находится, есть хоть какой-то покой. Я хотела, чтобы она была спокойна, чтобы её смерть больше не касалась меня, чтобы боль, которую она носила в себе столько лет, наконец отпустила. Но было такое ощущение, будто на моей жизни оставили огромный отпечаток от её смерти. И этот отпечаток видели все: каждый, кто смотрел на меня, видел не меня — видел девочку, чья мать покончила с собой. Я открыла глаза и вытерла слёзы — я даже не заметила, когда начала плакать: щёки были мокрыми, дыхание сбивчивым. Я взяла себя в руки, насколько это было возможно, и встала. Руки сами потянулись в карман школьного пиджака — за ключом от маминой комнаты. После вчерашнего я закрыла дверь на замок и хранила ключ всегда при себе. Отец мог сколько угодно говорить, что ему всё равно, но я ему не верила. Но сначала пальцы коснулись телефона. Он вибрировал — коротко, настойчиво, оповещая о чём-то. Я достала экран из кармана и увидела уведомления. Первое — от учительницы Кан, которая просила вернуться, но я не ответила, а просто пролистнула дальше. Второе сообщение было от неизвестного номера. «Привет, Минджи. Это Ким Чэвон. Я хотела извиниться за того идиота. Я поговорила с Джихуном, он больше ничего тебе не скажет. Если хочешь, то мы можем встретиться. Тебе наверное одиноко сидеть дома, да?». Чэвон — та самая девушка, которой я однажды улыбнулась, которую я считала надменной, опасной, а теперь она защищала меня, предалала свою компанию. Я смотрела на экран и не понимала, зачем ей это. Что она от меня хочет? Может быть, ей просто нужно было почувствовать себя героиней? Или она действительно… нет. Я не умела верить в доброту без подтекста. Я написала в ответ, что я устала и не могу. Я просто не была готова к тому, что человек, которого я считала самым неприятным в классе, предлагал мне руку помощи — я не умела такое принимать. Я вообще не умела принимать помощь — она всегда казалась мне долгом, который потом придётся отдавать. Наконец, я вставила ключ в замок маминой комнаты, вошла и сразу почувствовала разницу — здесь хотя бы не пахло алкоголем, здесь всё ещё пахло мамой. Телевизор всё ещё стоял на тумбочке, кассетный плеер был подключён. Коробка с кассетами лежала там, где я её оставила — у кровати. Я села на пол, включила телевизор и продолжила смотреть. Я смотрела кассеты снова и снова. Всматривалась в лица девушек, пыталась запомнить каждую интонацию, каждую улыбку, каждую шутку. Я хотела понять прошлое мамы, выучить его, чтобы заполнить эту дыру в душе чем-то, но бессонная ночь дала о себе знать. Глаза слипались, изображение на экране начало расплываться, голоса стали тише, будто кто-то медленно выкручивал ручку громкости. Я попыталась бороться со сном — моргала, трясла головой, даже ущипнула себя за руку, но тело отказывалось слушаться. За окном уже стемнело, было слишком поздно и прошло слишком много времени с того раза, когда я спала в последний раз. Я откинулась на ковёр, прижалась щекой к ворсу и закрыла глаза. Всего на минуту, подумала я.

***

Я проснулась на очень жёсткой кровати: не такой, к которой я привыкла — мой матрас продавился за годы, приняв форму моего тела. Эта была твёрдой, почти каменной, с каким-то колючим покрывалом, которое царапало кожу даже через пижаму. Я повернула голову в ту сторону, где в моей комнате всегда было окно, и сквозь веки увидела темноту там, обозначая, что ещё была глубокая ночь. Я села на кровати, потирая глаза. Я решила, что забыла, как ушла в свою комнату и легла здесь. Я потянулась к тумбочке за очками — привычное движение, которое я повторяла каждое утро, но рука нащупала пустоту. Я провела ладонью снова, но не было ни очков, ни тумбочки. Странно. Я огляделась вокруг, но мир был слишком чётким. Я видела каждую трещинку на потолке, каждую пылинку в луче уличного фонаря, который пробивался сквозь щель в шторе. Это было невозможно — без очков я видела только размытые пятна. Я резко села, сердце ухнуло куда-то вниз, и я поняла, что это была не моя комната. Размер — такой же, примерно. Те же пропорции, то же расположение двери и окна. Но мебель была чужой: стол, заваленный какими-то бумагами и дисками, плакаты на стенах, баскетбольный мяч внизу, кроссовки, разбросанные по полу. И тело — оно ощущалось иначе. Не было привычной хрупкости, ломоты в суставах после бессонной ночи. Я чувствовала себя сильнее, энергичнее, будто кто-то заменил старый, разряженный аккумулятор на новый. Я спустила ноги с кровати и попыталась встать, но тут же наступила на баскетбольный мяч. Я почувствовала, как теряю равновесие, как нога скользит по мячу, как тело заваливается назад. Я попыталась ухватиться за край кровати, но промахнулась. Грохот получился оглушительным. Я рухнула на пол, ударившись копчиком и локтем, и на секунду из лёгких вышибло весь воздух. Боль была настоящей — острой, живой, нестерпимо реальной. Я лежала на полу, глядя в потолок, и пыталась понять, что происходит. Это был сон? Опять тот же сон — про лес, про метель, про перевёрнутую машину? Но там всё было иначе: там было холодно, темно, страшно. А здесь — обычная комната, обычный беспорядок, обычный баскетбольный мяч, который стал причиной моего позора. Я медленно села, потирая ушибленный локоть, но боль не исчезала. Во сне боль всегда притупленная, далёкая, будто ты смотришь на неё через стекло. Но здесь она была настоящей. Дверь вдруг открылась, а в проёме стоял парень примерно моего возраста, с растрёпанными тёмными волосами и сонными глазами. Он был одет в домашнюю футболку и спортивные штаны, и выглядел так, будто только что встал. Он посмотрел на меня — на моё положение на полу, на разбросанные вещи, на баскетбольный мяч, который откатился к стене, и вдруг рассмеялся. — Минджи-я, ты снова лунатишь? — сказал он, откровенно насмехаясь надо мной. Он подошёл ко мне, протянул руку, а я почему-то не стала противиться и взялась за его ладонь. Он помог мне подняться, всё ещё улыбаясь, глядя на меня с той особенной смесью насмешка и обеспокоенности, которая бывает только между близкими людьми. — Ты в порядке? — спросил он. — Ударилась? Я не могла говорить что ведь я смотрела на него и видела отца, который вдруг перевоплотился в подростка: с гладким лицом, без морщин вокруг глаз, без вечной складки между бровями. Я стояла посреди чужой комнаты, смотрела на молодого отца и чувствовала, как реальность снова трещит по швам. Это был будто бы тот же самый сюрреалистичный, гиперреалистичный кошмар, где я вытаскивала маму из перевёрнутой машины, только теперь вместо леса и метели — комната, а вместо мамы — отец. Всё вокруг было относительно в порядке, не считая моего фиаско на полу. Я снова попала в кошмар, воспалённый тем, что слишком много думала о прошлом. Бред. Полный бред. — Минджи? — голос отца вырвал меня из оцепенения. — Ты чего такая бледная? Привидение увидела? Он смотрел на меня с беспокойством, и в его глазах не было того контроля, той настороженности, к которым я привыкла — только искренняя, простая тревога. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла слов. Что я могла ему сказать? Что я его дочь из будущего? Что его жена покончила с собой через двадцать лет? Что его сестра-близнец погибнет? Я просто стояла и молчала, как немая, а он смотрел на меня и ждал ответа, которого у меня не было.