Waimoba

Лагерь пах дымом. Тяжелым, едким, смешанным с запахом сырого мяса и чужого пота. Костры догорали, люди толпились, голодные глаза шарили по сторонам. Блейк подошла к обломку челнока и остановилась. В свете угасающих углей было видно, как Беллами, Финн и Мёрфи тащат тушу чёрного ягуара. Кровь капала на землю, оставляя за ними тёмный след  как дорожка, которая ведёт в никуда. Мёрфи нёс заднюю лапу, ухмыляясь так, будто они не зверя убили, а выиграли войну. Беллами шёл впереди, неся тушу на плечах. Его лицо ничего не выражало только усталость. И ещё что-то. Что-то, что Блейк не могла прочитать. 

Он выглядит так, будто уже всё решил. Будто знает, чем это кончится. И это знание его не радует.

Финн шёл последним, держась чуть поодаль. Блейк заметила, как он смотрит на Беллами не враждебно, скорее выжидающе. Как будто изучает его. Запоминает. Оценивает противник или союзник. — Ужин, — сказал Беллами, бросая тушу у костра. — На всех не хватит. Кто первый тот и сыт. Но сначала его надо приготовить. Толпа загудела. Люди потянулись к мясу, отталкивая друг друга. Блейк видела, как все начали тянуться. Рассматривать. Это было похоже на стаю голодных псов, которые забыли, что такое сытость. Она не двинулась с места.

Девять лет в камере. Я знаю, что такое голод. Но там я была одна. А здесь они все. И от этого не легче.

Блейк пошла к челноку. Не к костру. Там, в полумраке, лежал Джаспер. Монти сидел рядом, сжимая его руку. Пальцы Монти были белыми он сжимал так сильно, будто боялся, что если отпустит, Джаспер исчезнет. Кларк стояла у входа, глядя на раненого. Её лицо было белым бледнее, чем у Блейк. — Он не приходил в себя? — спросила Блейк, останавливаясь рядом. — Нет, — ответила Кларк. — Дышит, но не просыпается. — Это хорошо? — Блейк посмотрела на Джаспера. На его бледное лицо. На повязку, пропитанную кровью. Кровь уже засохла, стала бурой. — Не знаю, — Кларк покачала головой. — Может быть, его тело борется. Может быть, он просто медленно умирает. — Он выживет, — сказала Блейк. — Откуда ты знаешь? — спросил Монти, не поднимая головы. — Потому что если я скажу, что он умрёт, ты сломаешься. А если я скажу, что он выживет, у тебя будет надежда. Монти поднял глаза. Красные, воспалённые. Он не спал. Может быть, несколько дней. — А если ты ошибаешься? — Тогда мы будем горевать вместе, — сказала Блейк. — Но не сейчас. Надежда единственное что у нас есть.  Кларк положила руку ей на плечо. Пальцы у неё были холодными.  — Ты жестокая, Блейк. — Реалистка, — поправила Блейк. — Разница в том, говорю я это вслух или нет. Они помолчали. Кларк достала из кармана что-то маленькое, металлическое. Блеснуло в свете аварийной лампы.  — Финн сделал это, — сказала она, показывая брелок.  Блейк присмотрелась. Два оленьих силуэта, сросшихся в одном теле. Грубо, но сделано с душой. Блейк увидела следы от инструмента нож, наверное, или осколок металла. Финн делал это долго. Терпеливо.  — Двухголовый олень, — сказала Кларк. — Символ Ковчега. — Красиво, — сказала Блейк. — Он сказал, что это чтобы я не забывала, откуда мы, — Кларк сжала брелок в кулаке. — Тогда носи его как напоминание о том, куда ты идёшь, — сказала Блейк. Кларк посмотрела на неё. Долго. Внимательно. Будто видела впервые.  — Ты всегда была такой мудрой? — спросила она. — Нет, — ответила Блейк. — Просто у меня было много времени думать. В камере. Да и вообще по жизни. — О чём ты думала? — Блейк помолчала. В челноке было тихо. Только дыхание Джаспера прерывистое, слабое. 

О том, что я никому не нужна. О том, что если я умру, никто не заметит. О том, что я не хочу умирать. Не в камере. Не здесь. Не сейчас.

— О том, что если я выживу, я больше никогда не буду молчать, когда что-то не так, — сказала она.  — И как, получается?  — Пока не очень, — Блейк почти улыбнулась. — Но я учусь. Блейк вышла из челнока и сразу почувствовала запах мяса. Жареного. Свежего. С кровью. Голод скрутил желудок так сильно, что она чуть не согнулась пополам. Никто не ел. Но сейчас, когда запах ударил в нос, тело потребовало еды с такой силой, что Блейк едва удержалась на ногах. Она пошла к костру. Финн уже стоял там, протягивая руку к куску мяса. — Правила распространяются на всех, — сказал Мёрфи, преграждая ему дорогу. Его голос был громким специально, чтобы все слышали. Чтобы все видели, как он устанавливает порядок. Как он главный. Он сложил руки на груди, выпятил подбородок. 

Нашёл себе власть. На один вечер. Пока Беллами не вмешается.

Финн посмотрел на него. Спокойно. Устало. Блейк видела, как он сжал челюсть. Пальцы на поясе дрогнули проверял, на месте ли нож.  — Я думал, здесь нет никаких правил, — сказал Финн. Тишина. Даже костёр, казалось, потрескивал тише. Мёрфи не нашёлся, что ответить. Финн взял мясо, развернулся, ушёл. Кларк, выходя из челнока, увидела его и пошла следом быстро, молча, не оглядываясь.  Блейк осталась стоять у костра. Жар от огня бил в лицо, но она не двигалась. Смотрела на мясо. На Мёрфи. На толпу, которая расступилась, пропуская Финна. — Ты мудак, — сказала она Мёрфи. — А ты голодная, — ответил он, усмехаясь. — Хочешь есть плати. Или снимай браслет. Не прокатит как у этого, — кивнул на Финна.  Блейк посмотрела на своё запястье. Браслет был на месте. Холодный металл обжигал кожу. Она не сняла его, когда все остальные снимали. Не потому, что была верна Ковчегу. 

Потому что я не хочу, чтобы кто-то решал за меня.

— Я лучше сдохну с голоду, чем сниму его ради тебя, — сказала она. — Твоё право, — Мёрфи пожал плечами. — Но сдохнуть всё равно придётся. Рано или поздно. — Тогда я сдохну с браслетом на руке, — ответила Блейк. — Чтобы те, кто наверху, знали, что я боролась до конца. Она развернулась и пошла прочь. Её тень падала на землю, длинная, дрожащая, как у старого человека. Она нашла Финна и Кларк на краю лагеря. Они сидели на обломке корабля и ели. Финн держал в руке два куска мяса. — Держи, — сказал он, протягивая один Блейк. — Я взял для тебя. 

Он думает о других. Даже когда голоден сам. Я бы не смогла. Или смогла бы? Не знаю.

— Спасибо, — сказала Блейк. — Не за что, — ответил Финн. Они ели молча. Мясо было жёстким, почти сырым, но она ела так, будто это был самый изысканный ужин на Ковчеге. Ела медленно и сдержанно чтобы насладиться вкусом. Блейк вытирала рот тыльной стороной ладони. Желудок требовал ещё. — Они не понимают, что делают, — сказала она, глядя на костёр, на людей, которые толпились вокруг него, снимая браслеты ради еды. Маленькие металлические диски падали на землю. Люди становились свободными или обречёнными. 

Ковчег гаснет. Один за другим. Они думают, что это свобода. А это просто другая клетка.

— Понимают, — ответила Кларк. — Просто голод сильнее страха. — А ты? — спросила Блейк. — Ты снимешь? Кларк посмотрела на свой браслет. Погладила пальцами холодный металл. Долго смотрела. Блейк видела, как она размышляет видно по глазам, по напряжённым плечам. — Нет, — сказала она наконец. — Пока я жива, Ковчег будет знать. Как только наладится связь, мы свяжемся с ними. 

Наладится. Она говорит так, будто это точно случится. Будто она может это контролировать.

— Ты веришь в то, что говоришь? — спросила Блейк. Кларк помолчала. Ветер шевелил её волосы. Где-то в лесу крикнула птица резко, тревожно, будто предупреждала. — Должна, — сказала Кларк. — Иначе зачем мы здесь? Тем более ты сама сказала у нас есть только надежда.  Они доели мясо. Финн вытер руки о траву и откинулся назад, глядя на звёзды. Звёзды были яркими, ярче чем на Ковчеге. Или просто здесь не было стен, которые отделяли их от неба.  — Красиво, — сказал он.  — Да, — сказала Блейк. — Красиво.  Она смотрела на звёзды и думала о том, что где-то там, наверху, кто-то смотрит на неё. А на деле просто пустой экран, на котором горит её браслет. 

Они уже забыли. Или не знали никогда. Я была никем. Я осталась никем.

— Ложись спать, — сказал Финн. — Завтра будет новый день. — Ты веришь в это? — спросила Блейк. — Должен, — сказал Финн. Блейк легла на холодную землю и закрыла глаза. Перед сном она снова посмотрела на лес. Там, в темноте, её кто-то ждал. Она не знала кто. Но чувствовала. 

***

Ночь не приносила покоя. И поспать им долго не удалось. Начинался уже рассвет. Джаспер метался на одеяле, вцепившись пальцами в край койки так, что костяшки побелели. Его лицо блестело от пота, голова моталась из стороны в сторону, и каждый раз, когда грудь вздымалась для очередного стона, казалось, что этот стон вырывается не из горла, а из самой глубины лёгких – хриплый, надрывный, бесконечный. Повязка на груди пропиталась жёлтым, гной сочился сквозь ткань, и запах стал таким сильным, что даже у входа в челнок тошнило. Кларк сидела рядом, стирая пот с его лба мокрой тряпкой. Её рука двигалась механически вверх-вниз, вверх-вниз. Она не смотрела на Блейк, не поднимала головы. — Ему хуже, — сказала Кларк. Только эти два слова. И голос не дрожал, но Блейк слышала в нём то, что другие могли пропустить усталость. Не ту, которая проходит после сна. Ту, которая въедается в кости. Блейк стояла у входа, прислонившись плечом к холодному металлу. Её рука лежала в кармане, пальцы сжимали осколок металла бесполезная железка, которая успела нагреться от тепла её тела. Она смотрела на Джаспера и чувствовала, как внутри растёт что-то тяжёлое. Беспомощность. Она ненавидела это чувство. На Ковчеге в камере она хотя бы знала, что ничего не может изменить. Здесь она могла. Но не знала как. — Монти, — позвала она. Монти сидел на корточках у стены, поджав колени к груди. Он поднял голову медленно, будто боялся, что движение причинит боль. Глаза красные, под глазами залегли тёмные круги. Он не спал. Может быть, несколько дней. Или с самого падения. — Ты говорил про водоросли, — сказала Блейк. — В лесу. Те, которые ты читал. Они могут помочь? — Я… — Монти запнулся, провёл рукой по лицу, словно надеялся стереть усталость. — Не знаю. Я читал, что некоторые водоросли убирают воспаление. Но это было в старых книгах. Данные могли быть неточными. Я не уверен… — Где они растут? — У воды. Там, где мы были. У реки. Примерно в том же месте. Блейк кивнула. Один раз.  — Я пойду. Кларк подняла голову. Её лицо было бледным, бледнее чем у Блейк, но в глазах горело что-то, что не давало ей упасть. — Одна? — спросила Кларк. — Это опасно. Мы не знаем, есть ли там Земляне. — Если я возьму кого-то, это будет медленнее, — ответила Блейк. — А Джаспер не ждёт. Она не сказала, что боится. Не сказала, что её трясёт от холода, от страха, от того, что она вообще собирается делать. Не сказала, что каждое движение даётся ей с трудом, что ноги гудят от долгой ходьбы. Она просто взяла пустую самодельную сумку старую, сшитую из чьей-то куртки, проверила, не порвётся ли, повесила через плечо и вышла из челнока. Внутри остались только тишина и запах гноя. Блейк шла быстро. Она запомнила дорогу к реке каждое дерево, каждый поворот, каждую кочку, о которую можно споткнуться. Финн вёл группу в прошлый раз, но она не просто шла за ним. Она смотрела по сторонам. Запоминала. Привычка, выработанная годами на Ковчеге всегда знать, где выход. Как быстро убежать. Даже если выхода нет. Лес был тихим. Слишком тихим. Блейк остановилась, прислушалась. Ни птиц. Ни насекомых. Только ветер шуршал листьями, да где-то далеко капала вода ровно, монотонно, как счётчик, отсчитывающий последние секунды.

Что-то не так.

Она сделала ещё несколько шагов. Потом ещё. И вдруг воздух стал другим. Тяжёлым. Едким. Горло сжалось, и Блейк закашлялась сначала тихо, потом всё громче, от души. Она согнулась пополам, опёрлась рукой о ствол дерева и почувствовала, как под пальцами крошится кора. Туман. Он выполз из-за деревьев жёлтый, плотный, как стена, которую не обойти. Он не плыл по ветру, он двигался сам по себе, как живой, как голодный. Трава под ним темнела и сворачивалась. Листья на ветках съёживались, чернели по краям. Но это был не простой туман. Блейк почувствовала, как кожа на лице начала гореть сначала щёки, потом лоб, потом руки. Словно кто-то невидимый водил по ней раскалённой проволокой. Она носила майку, и туман сразу же добрался до открытых рук. Она отшатнулась, но туман уже был вокруг. Везде.

Кислотный. 

Она побежала. Но туман двигался быстрее. Он нагонял, обтекал деревья, заползал под ноги. Блейк не видела дороги только пелену перед глазами. Ветки хлестали по лицу, но она не чувствовала кожа уже горела сильнее. Она споткнулась о корень и упала на колени. Больно. Но боль от ушиба была почти приятной на фоне жжения. Рука схватила её за капюшон и дёрнула вверх. Блейк открыла рот, чтобы закричать, но ладонь зажала ей рот грубо, жёстко, пальцы впились в щёки. — Тихо, — голос низкий, хриплый, почти шёпот. — Не дыши. Её тащили назад. Не волокли именно тащили, быстро, сильно, не спрашивая, может ли она идти сама. Туман оставался позади, но Блейк всё равно не могла дышать от страха, от бега, от того, что её кто-то держал. Она отлетела к стене и сползла на камень. Спина ударилась о шершавую поверхность, и она зашипела от боли. Грудь ходила ходуном, кашель раздирал горло. Кожа на руках покраснела туман успел задеть её, оставляя болезненные следы, которые уже начинали покрываться волдырями. Она подняла голову. Перед ней стоял Землянин. Тёмная кожа, татуировки на лице чёрные линии, как трещины на старой стене. Глаза тёмные, холодные, без единой искры. Он не смотрел на неё как на человека скорее как на предмет, который можно изучить, сломать или выбросить. Он стоял недалеко от неё, скрестив руки на груди, и смотрел прямо. — Ты, — выдохнула Блейк. Он молчал. — Ты тот, кто смотрел на нас. В лесу. Он не подтвердил. Не опроверг. Только стоял и смотрел. Блейк попыталась встать, но ноги не слушались. Она опёрлась рукой о камень и замерла. — Зачем ты спас меня? Молчание. — Ты понимаешь, что я говорю? — Понимаю, — сказал он. Коротко. Сухо. Как удар ножом. — Тогда ответь. Он сделал шаг ближе. Не угрожающе просто приблизился. Опустил глаза на её руки, на волдыри, которые уже начали надуваться на обожжённой коже. — Что-то в тебе не так, — сказал он. — Ты не такая, как другие. Блейк усмехнулась. Горько. — Я просто бледная и у меня белые волосы, — сказала она, показывая на свои руки. Он не ответил. Не дрогнул. Только смотрел. — Ты думаешь, ты первый, кто говорит мне это? — спросила она. Сказала и отвернулась. Землянин шагнул к выходу. Туман всё ещё клубился снаружи, но уже реже, жёлтый цвет сменился серым, а потом и вовсе начал рассеиваться. — Туман убьёт, — сказал он. Через плечо. Безразлично. — Я поняла. — Блейк выдохнула, опустила руки на колени. — Спасибо, что вытащил. Он не ответил. — Мне нужны водоросли, — сказала она. — Наш друг ранен. Воспалённая рана. Мальчик, в которого вы стреляли. Он повернул голову. Посмотрел на неё через плечо. — Тот, который перешёл реку? — Да. — Он умрёт. — Поэтому мне и нужны водоросли. Проговорила так как будто была уверена что эти водоросли его спасут.  Он помолчал. — Красные, — сказал он. — Не зелёные. Красные. Растут в мелкой реке. Не пропустишь. — Откуда ты знаешь? Он не ответил. Просто смотрел. — Глупый вопрос, ты же тут живешь. Вы знали, что мы придём, — сказала Блейк. — К реке. Вы знали про нас с самого начала. — Мы знали, — сказал он. — Тогда почему вы напали? Если вы знали, зачем стреляли? Его лицо не изменилось. — Он перешёл реку. Река — граница. Свои не переходят. Чужие — тем более. — Он не знал. — Теперь знает. Блейк сжала кулаки, и обожжённая кожа натянулась, заныла. — Вы могли просто предупредить. Конечно же, он промолчал и продолжал смотреть в сторону выхода. Как будто хотела поскорее убежать от неё.  Он вышел из пещеры. Свет снаружи уже был почти белым туман уходил. — Иди прямо, — сказал он, не оборачиваясь. — Недалеко есть река. Там, где мелкие камни. Красные водоросли рядом. — Почему ты помогаешь мне? — крикнула Блейк. Он остановился. — Не помогаю, — сказал он. — Просто не хочу смотреть, как вы умираете. Все сразу. Он исчез в лесу. Бесшумно, как тень. Блейк осталась сидеть на камне. Она не знала его имени. Не знала, зачем он спас её. Не знала, можно ли ему верить. Но знала одно, он сказал про красные водоросли. И это всё, что ей в данный момент нужно.  Блейк нашла место через двадцать минут. Река здесь была мелкой, вода прозрачной. Камни у берега скользкие от тины, с острыми краями. Она шла вдоль берега, вглядываясь в воду. Красное. Где-то должно быть красное. Она опустилась на колени, промочив штаны, сунула руки в холодную воду. Пальцы нащупали скользкие нити длинные, упругие, красные. Сорвала столько, сколько могла унести сунула в сумку, в карманы, даже за пазуху, когда места не осталось. Лес молчал. Блейк поднялась и пошла обратно в лагерь. Она почти дошла до опушки, когда увидела Беллами и Мёрфи. Беллами стоял на краю поляны, учил Мёрфи бросать ножи. Мёрфи кидал вонзал в дерево, вытаскивал, кидал снова. — Дёргаешь запястье, — сказал Беллами. — Держи руку ровнее. Не спеши. — Я не спешу, — огрызнулся Мёрфи. — Спешишь.Мёрфи бросил снова. Беллами покачал головой. Блейк вышла из леса на шатающихся ногах, и её шаги были тяжёлыми, как после долгой болезни. Она не заметила ни Беллами, ни Мёрфи сначала. Просто шла, глядя под ноги, переставляя ботинки по мокрой траве. Но они заметили её сразу. Беллами поднял голову, оторвавшись от ножа, который он крутил в руке. Он заметил ожоги раньше, чем её лицо. Красные пятна на руках, влажные, блестящие, с прозрачными пузырями, которые уже начали надуваться на коже, лопаться и течь. Она была в майке, и руки были открыты. Он сделал два шага навстречу, нахмурившись. — Что случилось? Блейк подняла голову. Беллами стоял близко, и она видела, как его глаза скользнули по её рукам, задержались на волдырях. — Я ходила за водорослями, — сказала она, кивнув в сторону челнока. — Для Джаспера. В лесу попала в кислотный туман. — Ты ходила одна? — спросил Беллами. — Зачем? — Потому что никто другой не пошёл бы, — ответила Блейк. Она не стала объяснять про Кларк и Монти, про то, что Джаспер умирает, про то, что водоросли могут его спасти. — И я не собиралась ждать, пока кто-то решится. — Ты могла погибнуть. — Но не погибла. — У тебя руки обожжены. — Я заметила.  Беллами хотел что-то сказать, но передумал. Отступил на шаг. Мёрфи усмехнулся, облокотившись о дерево, и начал было: — Белобрысая, ты… — Заткнись, Мёрфи, — сказал Беллами, даже не глянув в его сторону. Мёрфи замолчал. Помолчал пару секунд, потом хмыкнул, но спорить не стал. Блейк пошла к челноку, не оборачиваясь. Внутри было темно и душно. Джаспер лежал на спине, его лицо было белым, как бумага, дыхание хриплым, прерывистым. Кларк сидела рядом, сжимая его руку. Монти дремал у стены, привалившись плечом к холодному металлу. Блейк подошла, вытащила из карманов мокрые красные водоросли и положила их на тряпку рядом с Кларк. — Это, — сказала она. — Красные. Возле камней. В реке неподалеку от нас.  Кларк подняла голову, и её лицо изменилось. Сначала она не поняла просто смотрела на водоросли, потом перевела взгляд на Блейк и увидела её руки. Волдыри, красную кожу, следы ожогов. — Что с тобой?! — Кларк вскочила, схватила Блейк за запястья, повернула их к свету, который пробивался сквозь щели в обшивке. — Я в порядке, — ответила Блейк, пытаясь выдернуть руки, но Кларк не отпустила. — Ты не в порядке. — Кларк уже тащила её к койке, где лежали бинты и какие-то банки. — Садись. — Кларк… — Садись, я сказала. Блейк села. Кларк достала чистую тряпку, смочила её водой из фляги и начала осторожно промывать ожоги. Блейк шипела сквозь зубы, но не отнимала руки. — Кислота, — сказала Кларк, осматривая красную, слезающую кожу. — Едкая. Но не глубокая. Кожа заживёт. — Я знала, на что шла, — сказала Блейк. — Знала бы надела бы куртку, — ответила Кларк, не глядя на неё. — Я спешила. И откуда могла знать про туман. Да и куртки нет.  Кларк промолчала.Промыв руки. Достала самодельные бинты и начала заматывать ожоги, аккуратно, но быстро. — Откуда ты узнала про водоросли? — спросила Кларк. — Землянин, — ответила Блейк. Кларк замерла на секунду, потом продолжила заматывать. — Землянин? — переспросил Монти, открывая глаза. — Ты говорила с Землянином? — Он говорил со мной, — поправила Блейк. — Сказал, что нужны красные водоросли, а не зелёные. И где их искать. — И ты ему поверила? — спросила Кларк. — Он вытащил меня из тумана, — сказала Блейк. — Если бы хотел убить, мог оставить там или самому убить.  Кларк закончила перевязку и закрепила бинты.  — Готово, — сказала она. — Не мочи руки. Не снимай повязку. — Спасибо, — сказала Блейк. Она встала и направилась к выходу. Кларк осталась сидеть, глядя ей вслед. — Ты не обязана была идти, — сказала Кларк. — За Джаспера. — Обязана, — ответила Блейк, не оборачиваясь. — Он тоже не смотрел на меня как на белую ворону. Ей не хотелось объяснять. Не хотелось рассказывать про Землянина, про пещеру, про то, как её тащили, пока кислота жгла руки. Она вышла из челнока, тяжело опустилась на землю, прислонившись спиной к холодному обломку корабля. Трава была мокрой но она всё равно села. Октавия вышла следом, бесшумно, как тень, и села рядом. Сначала молчала просто смотрела на руки Блейк, на волдыри, на красную кожу, которая слезала лоскутами. Потом спросила: — Ты как? — спросила она. — Жива, — тихо промолчав как будто от стыда Блейк. — Вижу, — сказала Октавия. Отворачиваясь и замолчала. Потом повернулась к ней уже всем телом, сжала кулаки и выпалила: — Почему ты не взяла меня? Я бы пошла с тобой. — Потому что ты нужна была здесь, — сказала Блейк, не глядя на неё. — Это не ответ, — сказала Октавия. — Ты могла разбудить меня. Я бы не спала. — Ты спала. — Я не спала. Я просто лежала с закрытыми глазами. Это не сон.  Блейк усмехнулась. Коротко, без радости. — Ладно. Ты не спала. Но я всё равно не взяла бы тебя. Джаспер кричал, Монти психовал, Кларк еле держалась на ногах. Кому-то надо было остаться. — А ты? — Октавия повысила голос, и он чуть дрогнул. — Кому-то надо было пойти одной под стрелы Землян и кислотный туман? — Ты про туман знаешь? — спросила Блейк. — Беллами рассказал, — Октавия махнула рукой в сторону лагеря. — Сказал, что у тебя руки обожжены. Что ты сказала про туман. Блейк посмотрела на свои руки. Волдыри пульсировали, кожа вокруг них была красной и горячей. Она вспомнила, как туман жёг лицо, как жёг руки. — Я бежала. Туман был везде. Кислотный. Я не знала, что так бывает. Думала, туман — это просто туман. А он… он… — она посмотрела на свои руки Жёлтый, густой, я ничего не видела. Только жжение. А потом кто-то схватил меня. Я думала всё, умру. Но он… — она покачала головой, — он втащил меня в пещеру. Землянин. Они помолчали. Ветер шевелил листья. Где-то в лесу крикнула птица — одна, потом замолкла. Октавия отвернулась. Смотрела на лес. Блейк смотрела на свои замотанные руки. — Он сказал, что я не такая, как другие, — тихо сказала Блейк. — Землянин?  — Да. — Что это значит? — Не знаю. — Блейк покачала головой. — Может быть, он просто не встречал белых волос. — Другой бы на твоём месте… — начала Октавия и замолчала, не закончив. — Умер, — договорила за неё Блейк. — Знаю. Я думала об этом, пока бежала. Октавия откинулась назад, опёрлась руками о землю, задрала голову к небу. Небо было серым, низким, тяжёлым будто готовилось упасть. — Почему он помог тебе? — спросила Октавия. — Не понимаю. Мы для них враги. Они стреляют в нас. А он… — Не знаю, — перебила Блейк. — Может быть, чтобы я вернулась. Может быть, у него есть план. Может быть, он просто не хотел смотреть, как я умираю. Не знаю. Но я знаю, что он смотрел на меня. — Как? Блейк повернулась к ней. Посмотрела в глаза. — Как на загадку. Слова повисли в воздухе. Октавия не знала, что ответить. Блейк не ждала ответа. — Ты боишься? — спросила Октавия. — Боюсь, — честно сказала Блейк. — Но не того, что он сделает. А того, что он прав. — В чём? — Что я не такая, как другие. — Блейк посмотрела на свои руки. — Может быть, это не только внешность. Октавия долго молчала. Потом протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, взяла Блейк за локоть — выше ожогов. — Ты права, — сказала Октавия. — Ты не такая. Ты сильнее. Ты пошла одна. — Или глупее, — сказала Блейк. — Или глупее, — согласилась Октавия и улыбнулась. Они сидели у обломка корабля, смотрели на лес и молчали. Ветер стих. Птица больше не кричала. Где-то там, в темноте, стоял он. Смотрел. Ждал. Блейк не знала, чего он хотел. Но знала, что они встретятся снова. Октавия резко произнесла поворачиваясь к подруге. Она взяла Блейк за локоть, выше бинтов. — Ты нужна мне, — сказала Октавия. — Ты нужна Кларк. Ты нужна Джасперу. Не делай так больше. — Постараюсь, — сказала Блейк. Они сидели у обломка корабля, смотрели на лес и молчали. Где-то там, в темноте, стоял он. Смотрел и ждал. Блейк не знала, чего он хотел. Но знала, что они встретятся снова. Блейк не спала. Она лежала у стены челнока, поджав колени к груди, и слушала, как Джаспер мечется на одеяле, как стонет тихо, надрывно, бесконечно. Воздух был спёртым, тяжёлым от пота и крови, и Блейк казалось, что она чувствует запах гноя даже сквозь закрытый рот. Шаги. Тяжёлые. Медленные. Поднимающиеся по трапу. Она знала, кто это. Она знала этот ритм наглый, уверенный, не прячущийся. Мёрфи. Он не пытался быть тихим. Он хотел, чтобы его слышали. Блейк встала. Бесшумно. Перешагнула через чьи-то ноги, обошла спящие тела. Она встала у люка раньше, чем Мёрфи успел подняться. Его голова показалась из темноты. Он поднимался медленно, не спеша, уверенный в себе. Увидел Блейк и ухмыльнулся. — С дороги, белобрысая. — Нет, — сказала Блейк. Она не двинулась. Стояла, перекрывая проход, и смотрела ему прямо в глаза. Её руки были замотаны бинтами, под которыми саднили ожоги, но она не опустила их. Не сделала шаг назад. — Ты с ума сошла? — Мёрфи остановился на ступеньку ниже, его лицо оказалось почти на одном уровне с её. — Джасперу конец. Ты сама это знаешь. Я просто хочу помочь ему перестать мучиться. — Ты хочешь убить его, — сказала Блейк. — Не помогать. Убить. — Какая разница, как это называть? — Разница есть. Она слышала, как за её спиной кто-то зашевелился. Кто-то проснулся от голосов. Кто-то замер, прислушиваясь. Мёрфи сделал шаг вверх. Блейк не отступила. Он был выше, шире в плечах, тяжелее. Но она стояла. — Уйди, — сказал он. Голос стал тише. Злее. — Нет. — Ты кто вообще такая? — Та, кто не даст тебе пройти. Раздался глухой удар. Крышка люка захлопнулась. Мёрфи дёрнулся, попытался открыть, но не смог. Октавия. Блейк не видела, но знала — это Октавия. Она уже вклинила трубку в ручку, заклинила дверь, и Мёрфи остался снаружи. — Откройте! — крикнул он. — Пошёл вон, — ответила Октавия. Шаги стихли. Блейк выдохнула. Прижалась спиной к стене, закрыла глаза на секунду. Сердце колотилось где-то в горле.

Он бы не остановился. Он бы прошёл. Если бы я не встала. 

Она вышла из челнока. Лагерь ещё спал. Костёр догорел, угли тлели красным, и дым от них поднимался тонкими струйками в предрассветное небо. Солнце только начинало вставать, и первые лучи пробивались сквозь кроны деревьев, ложась на землю жёлтыми пятнами. Блейк сделала несколько шагов к лесу. Не входить просто подышать. Вдох. Выдох. Лес был тихим. Слишком тихим. Ни птиц, ни насекомых — только ветер шуршал листьями, да где-то далеко капала вода. Блейк чувствовала этот холодок между лопатками тот самый, который она ощущала перед тем, как из леса вылетела стрела. Знакомое чувство. Опасное. Но она всё равно пошла. Крик разорвал тишину. Высокий, детский, полный ужаса. Блейк побежала. Она нашла их на краю поляны. Атом лежал на земле. Вернее, то, что от него осталось. Его лицо, руки, грудь — всё было покрыто чудовищими ожогами. Кожа слезла лохмотьями, обнажая красное мясо, блестящее и влажное. Глаза были открыты, но он не видел. Шарлотта стояла недалеко от него, дрожа всем телом, и её лицо было белым, как бумага. — Я нашла его, — бормотала она. — Он просто лежал. Я не знала… Беллами уже был здесь. Он опустился на колени с другой стороны от Атома, не боясь испачкаться в крови. — Беллами, — прошептал Атом. Голос его был едва слышен не голос даже, а хрип. — Пожалуйста. Убей меня. Беллами замер. Его лицо ничего не выражало, но Блейк видела, как сжались его кулаки. Как дёрнулась щека. Шарлотта подошла ближе. В её руке был нож. — Возьми, — протянула она. — Не бойся. Беллами посмотрел на нож. На Атома. На Шарлотту. — Уходите, — сказал он. — Все. В лагерь. Никто не двинулся. — Я сказал — уходите! Шарлотта вскочила и побежала. Остальные поплелись за ней. Блейк осталась. Она стояла на краю поляны и смотрела, как Беллами сидит на коленях перед умирающим. Как его рука тянется к ножу. Как замирает. Как дрожит. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу. Блейк подошла.Она опустилась на колени с другой стороны от Атома. Посмотрела на его лицо. На глаза, в которых ещё теплилась жизнь. — Ты не сможешь спасти его, — сказала она. Беллами поднял на неё глаза. Красные. Усталые. — Я знаю. — Тогда помоги ему. — Я не могу. — Он сжал нож так, что побелели костяшки. — Я не могу… не после того, что случилось с тобой вчера. С туманом. Ты чуть не… — Он не договорил. Блейк замерла.  — Это было вчера, — сказала она. — А это сейчас. У него нет времени. Она взяла нож из его руки. Он не сопротивлялся. — Атом, — сказала она. — Ты слышишь меня? Он кивнул. — Хочешь, чтобы я помогла тебе?  Выдох. Как «да». Слева от Блейк  красное мясо, обгоревшая кожа, пальцы, сросшиеся в один комок. Она смотрела на ожоги, и перед глазами вставал жёлтый туман, который жёг лицо и руки всего несколько часов назад. 

Если бы землянин не вытащил меня… я была бы на его месте. Я была бы этим куском мяса. И кто бы помог мне? Никто.

— Что это? — спросила она, кивнув на тело. Она знала, но все равно спросила. — Кислотный туман, — сказал Беллами. — Вчера вечером мы пошли на охоту. Он был в лесу. Блейк сжала нож. Её пальцы дрожали. А в голове все повторялось. 

Это могла быть я.

Она начала напевать. Тихо. Мелодию, которую слышала на Ковчеге. Колыбельную. Старую, почти забытую. Она не знала, откуда она взялась в её голове. Может быть, мама пела. Может быть, кто-то другой. Лезвие вошло в шею. Быстро. Точно. Туда, где бьётся сонная артерия. Кровь хлынула тёплой волной, заливая пальцы, но Блейк не остановилась. Она продолжала напевать и гладить волосы Атома, пока его глаза не застыли. Боль ушла. Блейк вытерла нож о траву. — Прости, — сказала она. Беллами смотрел на неё. Долго. — Ты сделала то, что не смог я. — Ты бы сделал, — ответила Блейк. — Просто тебе нужно было больше времени. А у него его не было.  Она поднялась. Ноги дрожали, но она устояла. — Надо отнести его в лагерь. Октавия должна попрощаться. Беллами кивнул. Поднял тело и понёс. Блейк шла за ним. Она не оглядывалась. Но чувствовала лес молчит. Слишком тихо. Как тогда, перед стрелой. Как перед туманом.

Это не конец. Это только начало. Мы будем умирать все по очереди. 

Они положили тело у костра. Огонь, бросал отсветы на бледное лицо Атома, на его обгоревшие руки, сложенные на груди. Уэллс вышел из темноты, бесшумный, как тень, посмотрел на Атома, потом на Беллами. В его глазах Блейк увидела что-то, чего не замечала раньше. Не страх. Не боль. Принятие. – Я выкопаю могилу, — сказал он и ушёл, не дожидаясь ответа.

Странно, как быстро мы учимся хоронить. Как будто всю жизнь только этим и занимались.

Октавия выбежала из челнока — волосы растрёпаны, глаза дикие, на лице слёзы, которые она не вытирала. «Атом!» — закричала она, и в этом крике было столько боли, что Блейк на секунду показалось, что сейчас земля развернется и поглотит их всех. Блейк шагнула вперёд, чтобы остановить её, но Октавия оттолкнула её, резко, сильно, не глядя. «Пусти!» Она подбежала к телу, упала на колени, увидела ожоги, обгоревшую кожу, пальцы, которые срослись в один комок. Увидела рану на шее. Кровь. Засохшую, которая уже не текла.  – Нет, — прошептала она, качая головой, голос срывался на каждом звуке. «Нет, нет, нет…» Она развернулась и побежала в лес, в темноту, туда, где её никто не мог увидеть. Блейк сделала шаг за ней, но Беллами схватил её за плечо — не больно, но крепко. – Я сам, — единственное что он сказал и ушёл за сестрой, быстро, почти бегом, и вскоре скрылся между деревьями. Блейк осталась стоять у костра, глядя на красный огонь, по бокам тлел и рассыпался в пепел. Мёрфи сидел у стены корабля, прислонившись спиной к тёплому металлу, и чистил ногти ножом — лениво, без интереса, будто ничего не случилось. Увидев Беллами, он поднял голову, и на его лице заиграла привычная усмешка, кривая, наглая, несмотря на разбитую губу и синяк под глазом. — Ну что, — сказал он, отряхивая лезвие о штанину. — Я пытался помочь этому парню. Твоя сестра чуть не убила меня. — Она помогала Джасперу, — сказал Беллами, и в его голосе не было оправдания, только усталость. — Она психопатка. Беллами повернулся к нему. Медленно. Очень медленно.  — Как ты назвал мою сестру? — спросил он. Голос его был тихим, таким тихим, что Блейк показалось, она ослышалась. Но это было страшнее крика. Мёрфи понял. Усмешка сползла с его лица. — Извини, — сказал он, отводя взгляд. — Я не хотел. — Следи за языком, — сказал Беллами и вышел. Блейк стояла у входа и всё слышала. Она посмотрела на Мёрфи — тот не поднял головы, только продолжал чистить ногти, но уже не так уверенно. 

***

Она вышла с челнока поздним вечерам проходясь вокруг. Нашла Беллами у обломка корабля. Он сидел на земле, сжимая голову руками, плечи дрожали, и Блейк не знала, плакал он или нет.  — Ты как? — спросила она, подходя ближе. — Не лезь, — ответил он, не поднимая головы. — Не полезу, — сказала Блейк. — Но я сяду рядом. Она села. Не близко, на расстоянии вытянутой руки, но достаточно, чтобы он знал: она здесь. Ветер шевелил её белые волосы, она смотрела на звёзды, которые были ярче, чем когда-либо. 

Может быть, потому что здесь нет стен. А может быть, потому что мы стали ближе к смерти.

Молчание затянулось. Блейк уже думала, что он не заговорит, когда Беллами выдохнул тяжело, с хрипом, будто нёс на плечах невидимый груз. — Я должен был сделать это сам, — сказал он, не глядя на неё. — Атом просил меня. Он смотрел на меня и просил. А я… — Он замолчал. — Стоял на коленях и не мог. — Ты боялся, — сказала Блейк. — Я не боюсь, — резко ответил Беллами, и в его голосе мелькнула злость, но не на неё, на себя. — Я просто не мог. Это другое. — Какая разница? — Блейк повернулась к нему. — Бояться или нет, результат один. Беллами поднял голову. Впервые за весь разговор посмотрел на неё не мельком, а по-настоящему. — Ты поэтому пришла? Чтобы поучать? — Нет. Чтобы ты не сидел один. Он усмехнулся, горько, без радости. — Думаешь, это что-то меняет? — Не знаю, — честно сказала Блейк. — Но умирать в одиночестве не круто. Когда умираешь, рядом должен быть кто-то. Мы были с ним. Он хоть и мучился, но умер не один. — Откуда ты знаешь? — спросил он. — Ты что, держала кого-то за руку? — Нет, — сказала Блейк. — Но я знаю, каково это быть одной. Девять лет в камере. Никто не держал меня за руку. И это хуже, чем любая боль. Поверь. Беллами замолчал. Долго смотрел на неё, потом отвернулся к костру. — Ты странная, — сказал он. — Я бледная. Это другое. — Нет. Дело не в твоей внешности. Произнося он смотрел на людей возле костра и свет от него отражался в его глазах.  — Странно, — Блейк усмехнулась. — Все только это и замечают. Белые волосы, белая кожа. «Ты больна?», «Ты вообще нормальная?». А ты говоришь, дело не в этом. — Я вижу больше, — сказал Беллами. — Чем другие. — И что ты видишь? Он повернулся к ней. В свете костра его лицо было жёстким, но глаза усталыми, слишком усталыми для его возраста. — Человека, который не сдаётся. Даже когда все вокруг уже сдались. Блейк не знала, что ответить. — Спасибо? — Не за что, — сказал Беллами и почти улыбнулся. Впервые за ночь. Они сидели молча. Где-то недалеко плакала Октавия. Где-то в челноке стонал Джаспер. Где-то на дереве, наверное, сидел Землянин и смотрел на них. Но сейчас это не имело значения. Сейчас были только они двое и тишина. 

Иногда это всё, что нужно. Просто чтобы кто-то сидел рядом.

— Спасибо, — сказал Беллами. — Не за что, — ответила Блейк. Они сидели и никто из них не проронил больше ни слова.

***

Со стороны Беллами. Ночь укрыла лагерь плотным одеялом тишины. Костёр догорел, оставив после себя только красные угли, которые тлели в темноте, как глаза спящих зверей. Блейк сидела рядом с Беллами, привалившись плечом к холодному металлу обломка корабля. Ветер стих, и в лесу стало тихо слишком тихо для места, где несколько часов назад кричали и умирали. Глаза слипались, голова клонилась вниз, и она уже не могла бороться с усталостью. Всё навалилось сразу адреналин, боль, слёзы Октавии, крики Мёрфи.  Она заснула. Не провалилась в темноту, как обычно. Уснула медленно, чувствуя, как тело расслабляется, мысли становятся вязкими, а веки тяжелеют. Последнее, что она помнила, свет углей, мерцающий на лице Беллами, и его взгляд, устремлённый куда-то в лес. А потом ничего. Беллами не спал. Он смотрел на огонь, но не видел его. Перед глазами стояло лицо Атома обгоревшее, красное, с глазами, которые умоляли о смерти. И лицо Блейк бледное, спокойное, с белыми волосами, которые ветер шевелил, когда она сидела рядом. Он думал о том, как она взяла нож. Как не дрогнула. Как посмотрела на него и сказала: «Ты бы сделал. Просто тебе нужно было больше времени». А ведь он не сделал. Он стоял на коленях и ничего не мог с собой поделать. А она смогла. Она, которую он даже не знал. Которая появилась из ниоткуда и сделала то, что он не смог. Она спала. Её дыхание было ровным, почти неслышным. Она выглядела уставшей под глазами залегли тени, лицо в свете углей казалось ещё бледнее, чем обычно. Беллами заметил, что она не шевелится во сне лежит тихо, будто боится, что кто-то услышит её дыхание.  Он смотрел на неё и не мог понять, почему она до сих пор здесь. Почему не ушла в лагерь. Почему села рядом, когда он сказал «не лезь». Почему не боится его после того, что он сделал с Кларк. Почему она вообще здесь, на Земле, с ними? Он вспомнил её слова: «Девять лет в камере. Никто не держал меня за руку. И это хуже, чем любая боль».

Что она сделала? Кого убила? Или просто оказалась не там? Неважно. Важно, что она здесь. И что она не ушла.

Она засопела во сне тихо, едва слышно и придвинулась ближе к теплу углей. Беллами осторожно, чтобы не разбудить, снял куртку и накинул ей на плечи. Она не проснулась. Только вздохнула глубже и свернулась калачиком, уткнувшись носом в воротник его куртки. Беллами смотрел на неё и чувствовал что-то странное не благодарность, не жалость, не уважение. Что-то другое, чему он не мог найти имя. 

Глупая. Могла забраться в челнок. Там теплее. Но сидит здесь рядом. Зачем?

Он не знал ответа. Но не прогонял. Где-то в лесу крикнула птица резко, тревожно, и снова замолкла. Беллами посмотрел на небо. Звёзды были яркими куда ярче, чем на Ковчеге. Он так и не уснул. Сидел, смотрел на угли, слушал её дыхание и ждал рассвета. А Блейк спала. И не знала, что он смотрит на неё. И что его куртка пахнет дымом и порохом, и этот запах въедается в её волосы, но она не чувствует, она спит. Впервые за много дней спокойно. Потому что кто-то сидел рядом. Потому что она не одна.  Беллами не знал, что она думает. Но знал, что не забудет эту ночь. Никогда.