Переселение

      Плясать вокруг старика было невыносимо. Раздражение подступало ещё на первых порах, но Волк сдерживался, подходя то с одной стороны, то с другой, показывая на страницы книги.       —Вы только взгляните сюда, а ещё учтите эти писания, - на стол викарий положил вырванный лист, —Душа, преодолевшая смерть, вышла на истинный путь. Уж не про очищение ли речь?       —Не знаю, не знаю, - словно с издёвкой снова отвечал глава, —Разве ж бывает так, что покойник из могилы в работу пускается? Грешно это.       —Напротив! Писание гласит, что такая душа подойдёт нам больше, - не унимался помощник.       —Мне нужно подумать, - отмахнулся епископ, вчитываясь в строки своей священной книги.        Тут-то недовольство и взяло верх над викарием. Заставило выйти из себя, когда в голову щелкнула небольшая хитрость.       —Хотя признаюсь, ваши опасения так правдивы. Столько лет наш ангел портил ритуалы, сейчас нельзя позволить этому случиться вновь, - пожал плечами Волк, двинувшись к выходу.       —И что ты хочешь сказать? - как по задуманному заинтересовался старик.       —Хочу сказать, что времени у нас мало; ваш воспитанник чересчур близится с этим человеком, уж не к тому ли, чтобы испортить наш обряд? - ловко угодил в цель помощник.       —Значит поручаю тебе проследить за этим. Не дай Македонскому приложить свою руку лишний раз, а за служивым этим глаз держи, понял меня?        Но вместо ответа Волк улыбчиво закивал и покинул кабинет, тут же стирая с лица остатки услужливости и уважения. Епископ легко поддался уловке, стоило только правильно надавить, а значит, и обряд уже очень скоро они успешно проведут, стоит только найти верную область давления.        На Македонского или на наглого солдата, который уже с несколько дней морочит голову всем служителям. Возникает, где нельзя. Срывает службы и ежедневные ритуалы. В конце концов, позволяет себе выходы наружу, в лес. Пусть и с вечным контролем старика, но воин умудрился посеять зёрна хаоса в порядке, который долго и трепетно устанавливал викарий.        Добравшийся как раз до трапезной, собравшей уже кучу народу. Люди размеренно рассаживались по столам, разбивались на отдельные группки, вели себя привычным образом, кроме того, что теперь старались краем уха зацепиться за речи чужака. Тот всё болтал о том - о сем, никогда не доводил мысль до конца и всё время вертелся, досаждая Волку одним лишь видом. Но хорошим отклонением от привычного был отстранённый Македонский. За небольшой стол рядом с ним никто не присаживался после того, как сам викарий пустил слух о причине потери пальца и синяка на лице. Служители сторонились его, отдавая предпочтение чужаку, которого их внимание будто бы отделяло ещё больше от ангела храма. Всё играло на руку Волку.        От того мужчина ритуально прошёлся меж длинных столов, получил порцию постного обеда и отправился в свои покои, напоследок бросив на Македонского говорящий прищур. Какое-то отдельное удовольствие было от смятения и неловкости на чужом лице.        В отличие от вечно живого и подвижного, болтливого и неугомонного лица Табаки, который разговаривал с каждым, кто его спрашивал, но никогда не отвечал им по делу спасения, чем ещё больше притягивал к себе. Собравшиеся вокруг искренне верили в слова викария, от того надеялись своим вниманием задобрить спасителя. Польстить ему. Но Шакала, кажется, не пробивало ничего, кроме любопытства.       —А вот он чего один да один сидит? Как с вами, где не побуду, так везде он, но такой душевно грустный, что и мне как-то делается совсем не весело, - кивнул солдат на одинокого служителя, —Уже и всякие дурные мысли в голову лезть начинают.       —А вы поменьше думайте об этом.       —Да-да, они от того и дурные, что о дурном думаете!       —Тихо ты, услышит, ещё и нас решит проклясть...       —Да чего все как сговорившиеся, ну? Треплетесь что-то между собой, хотя я, между прочим, сижу тут и слышу, а вдруг расскажу ему, а? Возьму, расскажу, а он потом не то, что проклянет, вообще никакого доброго дела для вас не сделает, - ехидно улыбнулся Табаки, после чего вдруг поднялся с тарелкой и ложкой, а вскоре и вовсе пересел за стол к одинокому ангелу.        В трапезной от случившегося повисла тяжёлая тишина. Даже ложки перестали греметь. Служители заотворачивались, зашептались между собой, а затем попытались замять случившееся, сделав вид, точно ничего и не было.        Македонский же, наоборот, сидел перед Шакалом удивлённый и встревоженный. Пережавший рукоять ложки так сильно, что та выскользнула из рук прямо на пол. За прибором нагнулись вдвоём, да так, что под скатертью воин умудрился углядеть повнимательнее чужую рану. Теперь зашитую простыми нитками.        Даже это смутило младшего служителя. Ладони тут же промелькнули и запрятались под длинные рукава, но есть воспитанник главы не продолжил. Тупил взгляд в тарелку и молчал, словно ожидая, когда же наконец солдат покинет его.       —Испачкалась? Не беда, я своей ничего не ел, настроение сегодня такое, не едаковое, знаешь? Ну, бывает иногда, когда дух чего-то непонятного требует, а унять его совсем нечем, так и ходишь неприкаянный, - легко начал Табаки, вдруг вытащив правую руку из чужого рукава и вложив туда свою ложку.        Но Македонский так и не зашевелился. Даже не дышал, когда руку вытаскивали на показ. И как на зло именно калеченную, точно воин никак не мог отстать от этого позора, не мог перестать думать о том, что ангел такой нецелостный.       —И что же ты... Такой же не голодный? Ну, не повезло нам сегодня вдвоём, но зато вместе, а то представь, как это по одиночке ходить и мучиться от этого ощущения, что живот чего-то просит, а душа не знает, чего, так и с ума сойти недалеко, - махал руками Шакал, вдруг замечая, как служитель перед ним наконец исказился в непонятной эмоции.        Замешательство. Брови Македонского изогнулись, нос задергался, а глаза спустились к рукавам Табаки, которые тот успел извозить в каше. И шанс был только один. Один единственный на то, чтобы не потерять это изменение, не упустить такую драгоценность и загадку, так что солдат засмеялся, пытаясь смахнуть всё с одежды, но лишь ещё больше испачкался, вызывая теперь не только замешательство, но и волнение на бледном лице.       —Совсем ты меня заболтал, Македонский, неужели специально? А я, наивный, так взял и поверил, что мы спокойно посидим, как бы не так! Своди-ка ты меня куда-нибудь к воде, чтобы я с себя всё это отмыл, а то, знаешь, всяких избранных, к сожалению, одних шастать не отпускают, а с тобой-то точно разрешать чего, - стал упрашивать Шакал, тихонько пряча хлеб по карманам.        От чего Македонский и не успел его остановить. Лазать по чужому показалось таким невежливым, что ангел храма лишь кивнул, поднялся из-за стола и, убрав сразу две тарелки, направился с чужаком в коридоры. Прошлись по вытянутому тракту с окнами на каждом шагу да так, что Табаки ещё не раз выглядывал на заснеженный двор.       —А за вон той оградой чего? Прячете что-то интересное? Зверя какого-то или может ещё один молельный зал? Кажется, будто тут их такое обилие, что в каждом может потеряться ровно по пять служителей из всего состава, - болтал как сам с собой солдат, следуя за направляющим.        Пока наконец они не добрались до прачечной. По памяти Шакала та находилась в совершенно ином месте, а тут вдруг перебралась поближе к его келье и именно так, как мог бы приказать ей ангел храма. Вовсе на того не похожий. В церкви были писания о таких существах, как слышал Табаки, но образы их казались ему исключительно абстрактными и далёкими, тем более, от такого юноши, скромно стоящего в углу, пока сам воин отмывал рукава.        Македонский терпеливо и смиренно ждал. Но не смотрел не то, что на Шакала, в сторону его даже глаз не поднимал. Выглядел заточенным и отстранённым, что в голове невольно стали рисоваться образы тех заморских чудес, о которых рассказывали сослуживцы. Крылья у них такие огромные и могучие, что, если скрыть их в узенькой клетке, те буду чувствовать себя едва заметными и крошечными, почти не существующими. «Так и до полного и безвозвратного исчезновения не далеко», - подумал Табаки, отжимая одежду.       —Слушай, а ты можешь ещё разочек помочь мне? Не обещаю, что это я в самый последний раз делаю, совести у меня мало, но впредь постараюсь уж поменьше тебя мотать и таскать, а то ты, кажется, безумно занятой, - посмеялся солдат, а затем указал на ограду за окном, —Выгуляй меня туда, а? Убивают меня эти храмовые стены, голова кругом и кожа лица уже пожухла, видишь?        Македонский какое-то время молчал. Видимо, метался в раздумьях, не мог решиться, но после простого оклика всё-таки кивнул.       —Здорово! Вот спасибо тебе, только возьму кое-что, так сказать, должен же и я что-то приятное сделать в ответ, раз ты мне не отказываешь?        На что служитель вдруг испуганно покачал головой и затараторил:       —Не надо, не надо, ничего не надо.       —А? Так почему же? Нет-нет, услуг у меня никаких нет при себе на такой дух, зато пара хороших вещиц найдётся, ты же не против дара? Это я от себя для тебя, - улыбнулся Табаки и выскочил в коридор, куда уже скоро снова вышел, чуть придерживаясь за место прострела.        Ангел храма уже напрягся, сразу забеспокоившись, что его поведение могло очень легко отнять то, что было и без того сложно вымолить, однако солдат отмахнулся, повесил ружьё на плечо и кивнул вести его.        Вести прямиком на заснеженную улицу. Она, как бы кто не чистил, всегда к утру покрывалась пушистым или ледяным одеялом, которое к вечеру снова нужно было скатать к забору. Его-то и пересекли двое силуэтов. После распространившихся слухов о Македонском, сторонились его в любой части храма, поэтому даже на выходе предпочли без вопросов пропустить, а затем зашептаться так, что Шакал с прищуром обернулся. Не по нраву пришлось такое пристальное внимание им обоим. Только Македонский старался всё игнорировать, а из Табаки эмоции били ключом: вырывались необузданным ветром, бежали вперёд, утаскивая за собой язвительные насмешки.       —Ох, язык без костей, при тебе, наверное, нельзя так скверно ругаться? Но что ж я поделаю, если эти глупцы и хамы сыплют тебе в след своими змеиными языками гадости? Что вообще обсуждают такое, что так шарахаются, словно правда прокаженный? С виду вполне симпатичный, я бы даже сказал, очень даже очаровательный, ну, прямо сказочный, у меня в деревне таких вообще не жило, разве что Русалку взять, её по весне тоже обвеснушивало, - снова пустился болтать солдат, уже самостоятельно протаптывая дороги, ведя за собой спутника, —Такой загадочный ты, чувствую я, что обвирают тебя тут, совсем не ангел, крылатый ящер, вот кто - это точно.       —Разве такое бывает? - неожиданно заговорил Македонский.       —Конечно, на службе приезжали, когда из-за моря, рассказывали, мол, видали таких громадных-прегромадных змеев, всякий раз по одиночке их видели, до чего грустно мне от этого! Только от них мне ещё и тоскливо, сам не видел ведь, а за тебя как-то боязно, знаешь? Вот нельзя ведь держать ящеров с крыльями взаперти, мы с тобой потому и выбрались, чтобы воздухом надышаться вдоволь, - стал рассказывать Табаки, наконец вышагивая на полянку.        Младший служитель на сей раз, кажется, очень внимательно слушал, но постепенно отстранялся, словно сравнение с таким заморским чудом стыдило его, сдирало кожу и заставляло испугаться своих ужасов крепче былого. Как раз к изменениям в чужом поведении Шакал и закончил, неожиданно присел в снег, зарядил ружьё и стал вглядываться вдаль.       —Умеешь? Тут дело такое лёгкое, на самом-то деле, особенно, если просто снег с крыш да холмов сбивать, - безмятежно оповестил воин.       —Нет, это же... Грех, - почти прошептал воспитанник главы храма.       —Да ну? Не убил никого, ручаюсь-ручаюсь! Честное слово могу дать, только оно тогда при тебе и останется, смекнул? Да и что же вы, рыб не едите? А живность лесную? Ты давай тогда расскажи-ка мне лучше об этом, пока я тут позабавлюсь, - кивнул Табаки, прицеливаясь в большой нагромождение снега на ветке.       —Нельзя. Только рыба. Всё остальное грех, - тихонько начал Македонский, когда раздался выстрел и снег дождиком посыпался с веток.        В ушах стало немного звенеть, от чего служитель осел на снег и схватился за голову. Глаза зажмурились, а губы поджались, но уже скоро лёгких звон прошёл, а на смену ему пришёл знакомый голос.       —Тихо-тихо, это так с непривычки бывает, напугался? Я не со зла с тобой тут так, чую просто, что души наши требуют свободы, понимаешь? А как же её достичь, если один раз не испугаться, это же хорошо, что теперь ты знаешь и этот звук, и что иначе бывает, так сказать, теперь умнее всех тех, кто у вас заседает, - неловко заговорился Табаки, вдруг начиная рыскать по карманам, —Сейчас-сейчас, было у меня тут что-то такое, что поднимает тебе боевой дух.        И действительно из полосочки на мундире выплыл небольшой глиняный флакон, который Шакал мигом вложил в чужие руки.       —Я тебя обижать не собираюсь, тут хоть клятву могу дать, ты только сам так сильно не прячься, а то знаешь, у таких ящеров крылья этого не любят, - улыбнулся воин, присаживаясь рядом и поглядывая за чужим лицом.        Которое Македонский тут же занавесил отросшими волосами. Принимать чужие дары было совершенно не принято, но когда чужак уже вручил тебе что-то и стал ждать, то делать было нечего. Поэтому руки тихонько приоткрыли глиняный флакон, откуда донёсся вкусный запах. На секунду служителю даже показалось, будто содержимое баночки наколдовали, раз то имело такие удивительные свойства, так ещё и не подпортилось.       —Что это? - в замешательстве промямлил ангел храма.       —Там-там и ложечка есть, ты просто попробуй, ладно? От чего-то наверняка знаю, что тебе понравится и все мои случайные злодеяния ты мне простишь, - интригующе ответил солдат, убирая от флакона крышку.        Внутри оказалась странная неизвестная масса. Жёлтая, где-то сильнее, а где-то наоборот, с кусочками маленьких решёток прямо внутри. Их было так много, что в глазах порябило и совсем крохотную ложечку Македонский подобрал не сразу.        Сомнение лишь на секунду забило в сердце, но привычные мысли быстро умяли его. «Нет разницы, где умереть, но здесь ни будет не Волка, ни деда».        И деревянный прибор, зачерпнувший странный подарок, оказался краем во рту. Языка коснулось что-то необычное, щекотливое и не пресное, что сперва Македонский застыл. Боялся, будто можно спугнуть это нечто. Даже летние ягоды не имели такого волшебного вкуса, как то, что подарили. Стало по-особенному тепло и смущённо от собственных чувств. Никогда ещё он не получал по-настоящему приятных даров, а в то мгновение ощутил всё то обделение, которое свалилось на него в капкане храма.       —Эгей, ты чего это, крылатый ящер? Не уж то совсем так плохо? За это уж мне стоит извиниться, не подводит меня по обычаю дума, да вот, видимо, подловила дурака, - бегло заговорил Табаки, вдруг касаясь чужой щеки.        И сам Македонский наконец ощутил, что щеки разделились мокрыми дорожками, что ладонь солдата пыталась смахнуть эти слезы. Не больно сжать, не ударить в минуту слабости и растерянности, а успокоить, когда ещё сам ангел не распознал собственного горя. От чего то настигло грозовыми тучами. Капельки быстрее потекли из глаз, губы задрожали, а руки опустили глиняную баночку на снег, после чего спрятали веснушчатое лицо.        Македонский плакал так тихо и горестно, что даже лес вокруг затихал, замирал и всё равно, не было слышно ни звука его печали. Только плечи подрагивали, пока и их не взял Шакал. Не схватил, не стиснул в силках, а накрыл ладонями, начиная поглаживать и суетливо оправдываться.       —Дурак, ну, дурак я, правда, ты неужели так сильно оттого обиделся? Зря! Зря я взялся думать, что многое уловил: хотел отблагодарить тебя как-то, ты ж меня прямо из гроба вызволил, даже в этом храме помог, а я? То покойником лежал тебя гонял, то этой отравой угостил... Ну, хочешь выброшу эту дрянь подальше? Не будем даже вспоминать об этом, а я с тобой по-другому подружусь, м?       —Как это называется? - положил ладони обратно на флакон Македонский, опустившийся голову пониже.       —Да ты и не думай об этом, не понравилось - бросил, ты только уж прошу, не расстраивайся так, а то погляжу на тебя: сердце кровью обливается, - эмоционально выпалил Шакал.       —Мне никогда ничего подобного не дарили, а я даже не знаю, что это, - плакал служитель, сжимая всё крепче угощение.        И плакал бы он так долго, если бы Табаки не разглядел самую крупицу благодарности в покрасневших глазах, вечно прячущихся от наблюдателя. Если бы не рассмотрел секундную улыбку, тут же сменившуюся на ещё более горестный плач.       —Так тебе настолько сильно понравилось? Чего ж ты меня так напугал, тихий? У меня уже всё в пятки ушло, душа из тела выпрыгнула от страха, а ты тут обрадовался на самом деле? - облегченно выдохнул солдат, —Я скажу, но и ты со мной тогда секретом поделись, так и быть?       —Каким? - напряжённо вдруг сжался служитель.       —Только один попрошу, это нам обоим на благо, знаешь на какое? С тебя камень сниму и всем этим хамам и надменным петухам раздам по крупичке, чтоб знали, какого тебе приходится, - самоуверенно заявил воин.        И после оба замолчали. Слушали лес, ветер, хруст снега и треск веток над головами, пока тишину снова навязчиво не разорвали.       —Куда ты потерял палец? Когда ты срезал с меня крест, он ещё был при тебе. Кажется, я даже не ощутил этой потери, не заметил, когда ты приходил ко мне ночью, но тогда ведь его уже не было, так куда он делся?       —Никуда, - вдруг отрезал Македонский, тут же испугавшись собственной резкости.        Служитель мгновенно поднялся с сугроба, отряхнулся и протянул подарок обратно солдату. Только одной здоровой рукой. В ответ Табаки лишь покачал головой, покрепче сложил чужие пальцы на флаконе, а затем отвернулся к деревьям.       —Это мёд, его пчёлы делают, он может сколько угодно храниться. Так что точно оставь себе, дары обратно не отдают и не отбирают, знаешь? - задумчиво вздохнул воин, проверяя число патронов, —А хочешь я и тебя научу? Чай пригодится где-нибудь.        Вновь ободрëнный голос солдата заставил Македонского забеспокоиться. Так легко отпустить, казалось бы, такую грубость и неуважение. От нервов даже обрубок заныл стыдом перед чужой безмятежностью. Неожиданный вопрос больше не давил и не разоблачал, а лишь накладывал слои вины за собственный отказ. Который теперь нельзя было повторить. И без того совершено столько деяний к покаянию.       —Да, ладно, - сдержанно пробормотал ангел храма.       —Правда? Уж не думал, что ты так бегло решишься, даже мне в первый раз было боязно! Вот, вот оно! Как предсказывал, в тебе есть это таинственное змейское, - затараторил Табаки, тут же подзывая собеседника.        Двое фигур прошли к центру снежной поляны и стали осматриваться, выискивая самый большой ледяной массив на ветвях. Определившись, Шакал тут же сунул ружьё в чужие руки и прошёл за спину, подначивая и наставляя:       —Смелее, нисколько оно не кусается, дурного мы не совершаем, поэтому твоя совесть - одна нам на двоих, останется вполне себе прежней.       —И что теперь? - растерянно оборачивался служитель, слабо удерживая оружие.       —Ну, пока не теперь, а ещё, ты же уже глядел, как я его держу, правда, что ли боишься? Тогда внимательнее смотри: глаза боятся, а руки делают-делают-делают, - хихикнул воин, после чего сам стал крутить ружьё в чужих руках.        Поместил приклад прямо к плечу, веля не смещать никуда после, а затем, встав со спины, своей хваткой направил в скопление снега. В то мгновение Македонский мог бы и мысли чужие услышать. Так близко находился чужак, что делалось безмерно неловко: руки дрожали, кончик ружья постоянно уводился в сторону, пока они вдруг не зашагали вперёд. Не придвинулись к цели.       —Готов? Во второй раз так громко уже не будет, по крайней мере, не покажется таковым, - заверил Шакал, выглядывая из-за чужого плеча.        Напряжённо сглотнув, ангел храма лишь закивал, когда на палец чуть надавили сверху, после чего раздался выстрел.        Действительно не такой шумный и страшный, когда от падения и паники спасли тощие руки, придержавшие за плечи. Которые тут же стали покрываться разлетающимися снежинками. Прямо над головами произошёл дневной звездопад, веснушчатый нос покрылся каплями воды, мелкие льдинки прилипли к ресницам, заставили быстро заморгать и удивлённо осмотреться.       —Ну? Ну? Как тебе? И не говори, что не по душе, ради этого и пострелять можно, а? Признай, когда бы ещё хоть раз ты понежился в снежном дожде, если бы мы не сбили этот навал? - радостно верещал Табаки, стряхивая снежинки с волос.        В ответ Македонский, всё ещё удивлённый и замеревший, только кивал, наблюдая за тем, как опавший снег постепенно превратился в новые сугробы.        К вечеру этих сугробов и без них стало бы больше, но было что-то особенное и непонятное в том, чтобы оставить свой собственный след в зимнем лесу, вдали от храма, куда всё равно пришлось вернуться. Как бы не упрашивал солдат, загул им обоим не стерпели бы, а потому было принято решение поторопиться, чтобы к темноте добраться до молитвенного дома.        Где им пришлось разойтись. Волк встретил прямо у порога, уже собрался увести Македонского, возмущаясь на чужое безделие и легкомыслие, как Шакал влез в разговор, выспрашивая у викария о планах. А отвертеться от безустанного воина было почти невозможно, потому пришлось помощнику главы сопроводить именно его.        На радость ангелу храма наступило спокойствие. Размеренное мытьё полов в общих залах, уборка на алтарях и вечерняя молитва. Чуть раньше положенного. Непривычно и ново для Македонского, но так необходимо. К ночи скопилось столько мыслей, столько чувств и слов, что общение с богами может и не получить должного внимания, если не позаботиться об этом сразу.        До ужина соответственно. На него воспитанник главы явился уже в обыденной сдержанности. Снова остался один за столом, но к трапезе со всеми не приступил. Тихонько выглядывал из-под волос, прислушивался, так и не улавливая поблизости шумного, говорливого солдата. Даже прочие служители не могли уловить его. Табаки странным образом не явился на ужин до самого конца.        А там уж и последователей разогнали по кельям для чтения повечерья. Уже не нужного Македонскому. Но тот всё равно послушался указаний и заперся в комнатушке, однако слов более не произносил. Подбросил остатки дров в печь, присел у огня и, с опаской поглядывая на дверь, выудил из-за пазухи глиняную баночку. Руки задрожали, словно в них оказался самый большой и тайный грех, тяга к которому была сильнее ангела.        Ложечка вновь зачерпнула волшебное яство и через секунду подарила удивительный, искрящийся неподдельной сладостью праздник. Еда храма вмиг превратилась в безвкусную кучу, пресную и безжизненную, какими теперь чудились и местные обитатели. В них не было ни грамма жизни, не было чего-то спасительного и благодетельного. Не было того необычного, что бешено скакало вокруг чужака, било ключом и заражало хуже любой болезни. Счастья.        Даже крохотного и мимолетного, скрытого в такой хрупкой ложечке, что подарил солдат. Во всех местных этого не было. Зато теперь оно плескалось в Македонском, перебравшемся на кровать. На языке оставался сладкий эфир, который так не хотелось упускать, но ещё больше не хотелось потерять чужой дар. Поэтому флакон уже скоро скрылся обратно в карман рясы.        По груди разлилось вновь это необыкновенное чувство, оно тянулось почти всю прогулку, пахло по-другому и даже мерещилось перед глазами обрывками воспоминаний. Где тут же всплыла стрельба из чужого ружья. Как вовлечённо и воодушевленно возился с этим сам солдат, как всё время пытался взять за покалеченную ладонь, словно за пару дней палец отрос обратно и больше не мозолил глаза.        Так от головокружения и размышлений, волнения постепенно спадали, а глаза слипались в сон.        Внезапно растревоженный среди ночи. Когда дрова уже догорали в печи, остаток огня спугнул сквозняк, образовавшийся от открытой двери. Македонского растрясли со словами: «Спаситель снова умирает».