Переселение

      Выворачивало уже несколько дней. Выкручивало, встряхивало наизнанку и ввинчивало в жёсткую постель. Македонского. Ангела, не находившего себе места от чувства вины. Оно сгрызало изнутри, оставляя за собой пустующую полость, через которую гулял ветер. Одна его молитва могла стоить человеку жизни. Одно желание о хорошем для другого чуть не обернулось катастрофой, впервые возымело последствия.        Здоровье солдата пошатнулось так же внезапно, как с неделю назад воспряло. От одного искушения все молитвы за чужое благополучие стёрлись в пыль. Из-за того, что Македонский поддался этим мыслям.        Не просто поддался, а зацепился за их крючок, а теперь никак не мог отпустить его. В голове копошились новые чувства, новые слова и идеи. Никак не получалось забыть то волшебство, случившееся на прогулке. Оно было совсем не похожим на его собственные чудеса: ощупать его было невозможно, но ощутить. Очень реально.        Хотя реальность к этому времени успела сильно измениться. В ту ночь Македонский даже в келью солдата попасть не сумел. Младшие чины среди служителей стали разгонять по работам прямо среди ночи. Принести воду, тряпки, поставить свечи за здравие спасителя. Всё это быстро могло отвлечь от главного. Ангел так и не выяснил, что случилось с Табаки, но уже принял на веру, что то следствие его молитвы, оскверненной искушением. О котором неожиданно прознал Волк. Почуял, что рука чудотворца приложилась к воину.        Поэтому викарий и занял пост сторожевого. Поймал Македонского ещё на входе. И на том очень быстро развернул, пригрозив, что разнесёт всем в храме, что ангел лично вырвал спасение из рук невинных.        После этого чудотворец окончательно потерял сон. Всё вымаливал у богов прощения, упрашивал забрать его здоровье в обмен на чужую хворь. Работал изо дня в день не покладая рук, но без толку.        Каждый день картина повторялась. Порции обеда и ужина быстро забирались из трапезной, где оставалась тревожная тишина. Не один ангел боялся. Вокруг собралось столько поверивших в спасение, в прощение божеств, что одно упоминание потери такого шанса приводило последователей храма в ужас.        Ужас, который накрывал исподтишка. Ночью. Когда меньше всего ждёшь такой подлости, она появлялась сама собой. Выплывала из тени и хватала за горло, заставляя молить о спасении ещё праведнее.        Или же вовсе замолчать.       —Я сказал тебе закрыть рот, Македонский, - шипел Волк, подловивший прямо в коридоре, —Ты думаешь, что я не узнаю? Это ты хочешь всех нас убить тут, ты.       —Я не хочу никого убивать, не хочу, - робел с каждым словом чудотворец.       —Не ври мне. Я велел тебе не приближаться к этой келье, а сейчас снова ловлю на горячем? Сперва загубил наше спасение, а сейчас хочешь совсем избавиться от него? - рычал прямо на ухо викарий.       —Я не хотел ему вредить, никому не хочу, - мямлил Македонский, уменьшаясь от одного только гнëта мужчины напротив.       —Но ты уже это сделал. Нарушил мой наказ, а сейчас пререкаешься? - не выдержал Волк, ногтями вцепившись в чужие щеки так, что младший служитель жалобно пискнул, —Уже никто не поможет, кроме меня. Но раз ты сам такой нерадивый, то я сделаю это сам.        И крепкие руки перехватили за загривок, больно сжали и мимолетной тенью поволокли в сердцевину коридора. Туда, откуда тянуло мертвенным холодом. Улица за окном больше не приманивала, не приручила, потихоньку вытягивая ангела в свои объятия. Она превратилась в бушующую тьму, которая со скрипом и проворотом ключа прорвалась внутрь.        Викарий распахнул окно, впуская в храм разгневанный мороз. Он напустил больше страха, вынудил съежиться, пока помощник старика снова не заговорил:       —Пока этот человечишка на издох, мы проведём обряд, ясно? И ты должен быть готов.        Волк хищно ухмыльнулся, а после вдруг толкнул к окну. Уловил мелькнувшее изумление и испуг, а после поймал ангела за воротник, скрутив ткань посильнее. Крепкая рука выдвинулась вперёд, заставила отклониться и вылезти в ночную стужу. Ветер разлохматил волосы, защипал уши и щеки, а после ударил и в спину. Мурашки пробежались по Македонскому целиком тогда, когда поясница вытянулась наружу.        Ветрище закачал тощее тело, а викарий, подловив момент, тряхнул хватку, заставив служителя вцепиться в единственную опору. Чужие плечи.       —Видишь, как на самом деле забочусь о твоей душе? Не даю упасть, не даю искушаться. А теперь хочу провести очищение, иначе ты сорвешь нам все ступени ритуала, - прорычал мужчина, схватившись свободной рукой за чужую ляжку.        Подолы рясы тряхнуло наверх. Не от порывов ветра, от напора Волка, рвущегося заглянуть под подрясник, когда ангел тому даже воспротивиться не сумеет. Будет держаться за плечи до конца. Пока дикие глаза будут ощупывать худые ноги всё выше и выше. Ладони поползут потрогать, а волчьи зубы попытаются откусить кусок прямо от горла.        Но сил кричать и звать на помощь у чудотворца не будет. Даже шевельнуться не получится, сколько бы Волк не лез. Сколько бы не мостился рядом. Сколько бы не оставлял обжигающих следов своих ладоней, от которых не отмыться, не оттереться и не спрятаться.        Голова превратилась в пустой котелок, когда викарий сделался по-настоящему худшим кошмаром. Молитвы не всплывали в памяти, не защищали светлые мысли об очищении и боге. Только вторились свои собственные о том, что стоило всё-таки доесть то угощение.       —И что у тебя с коленом? Не оттер? Что за след такой? - недовольно ворчал Волк, указывая на место, где только недавно висел чужой крест.       —А хочешь, у тебя такое же будет? Вот и посмотрим, как оттирать будешь, раз такой говорливый, - пробарабанило сзади викария.        В его широкую спину вдруг ткнулось что-то холодное и неожиданно острое. Затем этот край спустился всё ниже и рывком ткнулся в голень мужчины, от чего его мигом скосило. Бросило к полу, заставив втянуть за собой ангела, застывшего словно статуя.        Волка тут же вернуло в жизнь. Заставило обернуться, рассвирепеть и остановиться, когда в морду ткнулось ружьё, с примотанным ножичком.       —Обижаешь его здесь, когда никто не узнает? Да как у тебя ручонки твои кривые только поворачиваются, ирод, - обрывками бросал Шакал, сжимая оружие лишь одной рукой, —И даже не гляди, что снова захворал, выстрелю и не постыжусь нисколько! Дух из тебя весь вышибу, что назад никто в тебя не зашьет!        И что-то дрогнуло в Македонском, когда викарий вдруг поднялся, скрыв свою рану. Что-то щелкнуло, напугало и качнуло вперёд. Но Волк ушёл. Хромая и чертыхаясь себе под нос, он покинул коридор, даже не заперев за собой окно.       —Ничего тебе не сделал? Ну-ка, ну, - раздобрел Табаки, расправляя чужую одежду так, чтобы та скорее спустился в пол.        Но Македонский лишь покачал головой. Ничего не ответил и не дал понять. Не захотел говорить. Не просто говорить, думать об этом рядом с солдатом.        И он тоже сбежал. Бросил чужака в коридоре, не слыша, как вслед пытаются лишь позвать. Не видя, как тянутся за ним ладонью и тут же скручиваются прямо над лужицей крови. Смертью запахло слишком сильно. А это для храма значило лишь одно.        Освобождение душ. До старика быстро донесли новость, где поймали солдата и в каком состоянии. Что заставило понервничать. Епископ тут же бросился к книгам, раздал поручения и велел вызвать к себе викария, неожиданно задерживающегося.        Волк не появлялся по первому зову не в привычной манере, а как обнаружился, так был схвачен в капкан.       —Ты знаешь, где нашли наш сосуд? Хотя не имеет значения, следующей ночью мы начнём настоящее переселение, ты услышал меня? - плевался глава.       —Значит, нам подготовить алтарь? Понадобится много сена, вина и верёвок. Есть у меня боязнь, что не просто так он оказался невесть где: тоже решил нас угробить. И ведь всё то - его ангел надоумил, - вновь подложил мысль помощник.       —И ты с ним не справился? - вдруг зацепился старик, после чего шибанул по чужому лицу, —Сгинь с моих глаз. И его мне сюда приведи.        А с тем ударом и злость в Волке плеснулась. В горло заклокотали ненасытные ненависть и алчность. По пальцам пробежались искры эмоций и почти выскочили наружу, но тут же сомкнулись в терпеливый кулак. Учтивость всплыла наружу с ядовитой улыбкой. Осталось потерпеть лишь недолго, и все ответят за свои грехи перед ним.        Ответят за хромую ногу, за глупые веры, за неподчинение, за отказы и сопротивление. За всё ответят перед Волком. И первым он рассчитается с солдатом. Первым отдаст ему все свои грехи, а силы заберёт себе. Впитает с той чистотой и назойливостью мухи. И тогда станет равным богам. Станет вершить всё для людей без притворства и преград. Станет бесспорным богом для каждого грешника. И в том помогут ему силы ангела. Заставят верить всех, перенесут грехи в сосуд и лично убьют его за ненадобностью. Уже завтра.        А пока викарий всё подготовит. Распорядится людишками, как человек, в последний раз перед тем, как навсегда поравняется с божественным. Когда взмолятся ему все, даже тот, кто отверг его помощь.        Чудотворец. Замаливающий любой писк в тесной келье, просящий за других и верящий в очищение души. Теперь не такой непокорный, не такой смелый, с подбитым глазом. Волк видел, что чутье едва было не подсказало ему прикрыть воина, но викарий вовремя сдержался. Лишь припугнул. Но оставил предзнаменование. Больше он к нему ни за что не сунется.        Как не сунется туда, где с ночи вовсю готовят залу. Вычищают полы, оттирают статуи по новой и развешивают спрятанные изображения святых. Повсюду картины с невинными и безгрешными, близкими к богам и наделёнными за то самым желанным. Оттого-то и блестят глаза. Так, как сверкают они у помощника старика, стоит ему скрыться за углом. Губы шепчут чужое имя. Молят толкнуть ангела на грех, отдалить от божественного и чистого, чтобы силы его ударили точно. Чтобы наделили Волка той мощью, что сдерживается его собственными слабостями. Пусть заберёт их себе никчемный солдат. Его совершенно не жалко.        И никому не будет. Все погрязли в хлопотах к обряду да так, что по храму не найти места, где люди не шепчутся и не суетятся. Работают: готовят алтарь. Жертвенник набивают соломой, обливают вином и кроют скатертями. Становят длинный шест, бьют к нему свечи. Превращают в многорукое и многоглазое существо, которое к ночи зажжется семиогнием.        А до той поры ещё нужно успеть подготовиться. За чем лично проследит глава храма.        Епископ целый день ходил по балконам, созерцая работу. Зал со статуями на его глазах превратился в копию зарисовки из книги, откуда уже выписались священные слова. Остались лишь головы, куда сложатся эти речи. Нельзя допустить, чтобы хоть кто-нибудь замышлял о другом, потому сегодняшним днём храм превратился в обнажённое по головам святилище. Даже старик избавился от волос, готовясь к собственной роли. Очистившегося. Первым её удостоится именно он. Вложит чистые намерения внука в его волшебную молитву, изымет из себя душу и, пройдя через чудотворный заговор, закроет всё в новом сосуде. Всю грязь отдаст несовершенному, грешному телу, которое погибнет. Старик приблизился к богам чистым. Примкнет к раю. Остаётся только помолиться за это.        Что сделали все. Даже перепуганный ангел. Охладевший и задубевший, не откликающийся и пустой. Он пересилил себя лишь к вечеру, когда весь храм стëкся к алтарю.        Шагнул в едва тёплую келью и тут же столкнулся с пронзительным, напряжённым взглядом.       —Сегодня не было сил повидаться, дракон, - неловко улыбнулся Табаки, придерживаясь за живот, —А тогда так быстро ты упорхнул от меня, что я даже не заметил, как уже оказался здесь.       —Переселение сегодня, - напряжённо отрезал Македонский, после чего протянул книжку в кожаном переплёте, —Я не хочу больше навредить. От меня одна только беда.        Но тут Шакал вдруг перебил, неожиданно поживев:       —Что-что, что же ты такое говоришь больному? Ты меня на ноги поставил, до сегодня дожить дал, а там недалеко и к Русалке вернусь, а благодаря кому? Ну, и бога, но его благодарить сам плохо умею, у тебя, видать, лучше получается. Может и от меня с ним поговоришь? Сделай для меня доброе дело.       —Я выписал сюда всё, что просил для тебя, - стал мешкать чудотворец, выуживая из-за пазухи крест, —И его не забудь, только не показывай никому.       —Так... Прочитай-ка всё для меня, уже сил нет, видишь? Совсем эта дурь вымотала меня, как стариком сделался, не иначе, - перебил Табаки.        И отказать ангел не сумел. Сложил крест на чужую грудь, а затем принялся шептать, стоя прямо над душой: «Премилосердные боги, святые и переселившиеся к свету и чистоте, благу и здравию, на болезни лежащего и смертною раною уязвленного не обходите стороной. Раба вашего страждущего посетите и избавьте от горьких недугов, угасите огневицу, укротите страсть и всякую немощь таящуюся. Исцелите и защитите, покуда будет он молиться и проходить мучения с терпением и смирением пред совершенством вашим».       —Какой же сильный у тебя голос, будто и правда всю болезнь распугал, не иначе ты крыльями размахнулся, Македонский? - улыбнулся Табаки, вдруг взявшись за чужую ладонь, —И за себя попроси, за себя тоже нужно ведь, разве ж бросишь одного меня тут?        На что чудотворец содрогнулся и припал к соседней стене спиной. Испуганно забегал глазами по чужому лицу, отвернулся и попятился к выходу.       —Хороший мой, одну уж просьбу выполни тогда, раз уходишь. Ружьё моё себе забери и пообещайся, вслух прямо и без увиливания: обещайся, что выстрелишь, если понадобится. Если обидят ещё разок, то пусть я тебя и из дому защищу, как ты меня из могилы вытащил, когда я уже в овраге гнить собрался, - неожиданно попросил Табаки.       —Не могу, - зашептали в ответ, переводя взгляд на оружие при постели, —Не могу, не надо, пожалуйста.        Вдруг сорвалось с губ, после чего дверь хлопнула, а силуэт умчался грозовой искрой. Мелькнул по всему длинному коридору к лестнице, бросился к залам и застыл на ступенях перед облысевшей толпой. Служители только ждали. Не присаживались и не отдыхали. Надеялись на спасение.        Глаза наконец перестали бегать по округе. Застыли и поплыли солёными реками к подбородку. Сковали прямо на месте. Его-то уже ничего не спасёт отсюда. Не переселит поближе к богу, не спрячет от Волка или старика, а когда спаситель отработает своё, то и тот покинет храм. Вернётся к той, что назвал при доме. А грешное бремя осядет на Македонском до тех пор, пока не прибьёт.        Хлопком. По плечу. От старой, но сильной руки. Это дед спустился с поднебесья к своим последователям и без разговоров повёл внука через священные врата.        Прибыл лично подготовить своего ангела. У всех на глазах содрать с него шкуру, вывесить скрывшийся грех и тут же обоврать его.        Грубая щётка прошлась по лицу. Оставила краснеющие тонкие борозды, а затем прошлась снова. Епископ всё срывал с тонкой кожи рыжие пятнышки, пока на щеке внука не выступила кровь. Затем чудотворца облачили во всё самое белое. Светлее заснеженных увалов улицы. И наконец подвели к столбу.        Старик воззвал к их божествам, а следом повторили служители. И пока ангел не опомнился, накинули на него верёвки, притянули к столбу и связали тугими узлами. Лунный свет из потолочного окна ещё не опал на бледное лицо, от того епископ велел обождать. А заодно довести работу к началу обряда. Привести в зал сосуд.        Тому и повиновались последователи, через время втащившие в помещение солдата. Облаченного в чёрное, без обуви и оружия его было совсем не узнать. Словно тот действительно исчезал в лапищах служителей. Македонскому от увиденного сделалось так совестно и стыдно, так виновато и душно, что голова сама покосилась вниз, пока не дёрнулась от крика поодаль.        Воин вдруг засопротивлялся, задергался, а когда заметил чудотворца, вовсе раскричался, распищался, но не сумел противостоять силам сразу троих, возложивших его на жертвенник. Связавших также туго и крепко, как ангела. После чего на горнее место наконец воссел глава храма.        В руках его оказались листы с писанием, но начинать было ещё нельзя. Без полной тишины боги могут пропустить их обращение с просьбой, поэтому один кивок уже отдал приказ Волку. Который не без наслаждения приступил к исполнению.        Ударил по щеке солдата, веля сохранять сакральное молчание, а на протест стал заталкивать в чужой рот побольше сырой соломы, после чего вовсе обвязал тряпкой всё лицо Табаки.        На что забеспокоился уже Македонский. Зашевелился, растерянно осматривая дергающееся тело. Губы немо зашептали: «Волк, зачем это?»        Но в ответ хищная морда озарилась лишь убедительным: «Узнаешь». После чего уже епископ наконец заговорил:       —В ночи боги даруют нам своё прощение! Примут одного из нас в их непорочный чистый мир, избавят от грехов наши несовершенные души, дадут шанс искупить вину перед ними, а затем вознестись в новом облике, пока этот чистый и невинный смертный разделит свою непорочную душу на всех нас, заберёт наши грехи за собой и спасёт от пламени мучений.        Бритоголовые стояли, разинув рты, пока Македонский только и мог, что с ужасом наблюдать за процессией. Всё, к чему вела его помощь, выдастся для Шакала мучительным сбором чужих грехов. Смертью и болью, а виноват во всём будет чудотворец. Чудотворец, совершивший ещё более худший грех, чем той ночью. Толкнул чужую душу к смерти.       —И останутся нечистые душевные силы в нём, и спасёт нас его тело, дух и намерения! - заговорил Волк вслед за стариком.        Из глаз уже покатились слезы. Уши не могли выносить такой вины, а душа не позволяла не мучиться. Слишком заслужил ангел этого наказания за собственные деяния.       —И спасёт нас божий посланник! Разгорится в нём священный дар, дабы нам, рабам божьим, очиститься от земной скверны, - подытожил старик, после чего зал заискрился.        Среди прихожан стали появляться огни свечей, пока вокруг всё не запестрило. Каждый бритоголовый зажёг свечу у ближайшего огня в медной чаше. В их глазах заблестела жажда. Так Волк смотрел на Македонского всякий раз, когда ловил в потёмках храма.        А сейчас же мужчина пристально глядел не на него, а на старика, продолжавшего вещание:       —Пусть и сосуд боги помилуют, но для того каждый должен проститься с душой, кою не узнал при земле.        Земля вышла у Македонского из-под ног, когда сотни свечей стали бросать в жертвенник. Кто к основанию, а кто прямо на полотно, где шевелился Шакал. Слова стали драть горло, когда огонь коснулся чужой одежды, когда глухой крик раздался поодаль. Даже попросить о помощи воин не мог, а языки пламени уже начинали его задевать. Кусать обжигающим клыками, плясать красным и рвать кожу. Прожигать и верёвки, но Табаки уже не мог подняться.        Жертвенник загорелся изнизу. Храм окутало вонью вина и жжёного сена, а бритоголовые заунывно и протяжно затянулись единой молитвой.       —Табаки! - истерично вырвалось изо рта, но совершенно не перебило единогласную мольбу, —Не надо! Остановитесь! Пожалуйста!        Но никто не слушал. Даже каменная статуя ангела оказалась отвернута от него, словно и та не желала спасения солдату.       —Не надо! - умолял Македонский, всё срываясь и срываясь, сбиваясь на такой громкий крик впервые.        Переходя в рыдания и бессильные просьбы, пока повсюду не раздались оглушительные возгласы и оры.       —И последнее для наших богов, пусть примут в дар нашу жертву и поступят с грешниками так, как считают нужным, а с достойными разделят небо, - раскатисто заявил Волк, застывший за спиной старика с окровавленным ножом.        Голова епископа накренилась вперёд, тело ослабло мгновенно, а викарий, стряхнув кровь с лезвия, поднял раскрытые ладони к лунному свету, перекрываемому черным дымом.        Огонь бросился по ковру, от чего крик поднялся невыносимый, и беспомощные здравицы Македонского растворились в хаосе обряда.