Переселение

      Пламя окутало храм целиком. Люди повалили из него, как мыши из захлопывающейся мышеловки. Крики разрезали ночную стужу, а огненные языки полились вслед за разбегающимися служителями. Дым повалил клубами, заслонил всё туманным облаком и стал душить спасающихся. Но хуже пришлось тем, кто остался внутри.        Стекла повыбивало, огонь расползся по всем поверхностям, а задействованные в обряде никак не могли сдвинуться с места. Волк всё шептал что-то себе под нос. Табаки извивался в очаге пламени, а Македонский, глядя за происходящим, пытался топтать приближающийся огонь, когда ему вдруг обожгли веснушчатые руки. Обожгли и всё-таки освободили. Столб за спиной закачался, застонал и с хрустом обвалился на горящие гобелены.        Ангела охватил ужас, ноги сами дернулись к жертвеннику, но жар пламени остановил за мгновение. Бесполезно было тянуться, сгорят вдвоём. Но один вид извивающегося Шакала заставлял чудотворца дрожать и сомневаться. Пока и сам солдат не стал истошно кричать. Лицо его исказилось болью и дикостью. Кожа от глаз пополза вниз, почти съехала с физиономии. Пламя окутало волосы, одежду и прилипло, словно желая сжечь до костей. До пепла. А затем приняться за Македонского, которого вдруг окликнули.       —Убирайся прочь! Уходи! - зарычало нечто нечеловеческое, от чего стены задрожали.        Ангел успел было подумать, что то оказался Волк. Но к его удивлению, викария затрясло. Охватило огнём и стало бросать из одного пламени в другое.        И только тогда чудотворец сумел сдвинуться с места. Рванул сквозь обрушившиеся балки, распахнутые двери и нырнул в снег лицом. Попытался отползти от здания, видя, как сотни таких же напуганных сбивают с себя огонь, терзаются и не могут спастись от крушения храма.        Здание косилось всё сильнее. Завалилось прямо над толпой бритоголовых и грозились поглотить их, чего Македонский не мог допустить. Широко шагая и спотыкаясь, погрязая в снегу, как в болоте, он пополз к служителям, пытаясь защитить хоть кого-то, произнести хоть что-то за чужое благополучие, пока камень не обвалился сверху на них.        Придавил в снег к самой земле. Распластал и выбил весь воздух, что стало ужасающе тихо. Далеких криков чудотворец и не слышал подавно. Не сопротивлялся давлению, не выползал и не молил больше. Просто закрыл глаза и решил дождаться судьбы в последний раз. В темноте.        Такой знакомой ему и теперь совсем чужой для Шакала. Обгоревшие и запекшиеся до костей руки как на зло его слушались. Щупали бездонные дыры в лице. Разве там не должны были сидеть глаза? От чего тогда свет вокруг так ярок? От чего сквозь стену огня можно заметить чужие движения?        Не только ангел видел их. Табаки тоже уловил беснования Волка, который в один момент заискрился так, что через секунду солдат свалился с жертвенника и покатился, точно шар, прямо в сторону испаряющегося викария. Тот таял на глазах, но оставался чёрным, дымчатым силуэтом, который тут же расплывался и забивался в нос гарью.        Гарью, выбравшейся вместе с погорельцем наружу. Здание обвалилось куда-то на снежные ухабы, а вместе с ними должен был сгинуть и сосуд храма, но от чего-то Шакал всё ещё дышал. Ощупывал обуглившиеся ноздри, спаленные брови и искорёженный рот. Тело должно было развалиться, дотлеть и перестать его мучить, но оно всё ещё дышало. Пульсировало. И сопротивлялось.        Как куклу заставило встать. Шатнуться к стене, к другой, а затем выглянуть из выбитого окна наружу. Сотни, тысячи, миллионы чертят заплясали чёрными кляксами перед глазами Табаки. Которые к тому моменту перестали быть дырами. Сумели моргнуть. Сперва один, потом второй, затем быстро поочерёдно. Узрели почерневшие руки, сделавшиеся вдруг не зажаренными и растерзанными, а просто грязными и какими-то загребущими.        Разбили остатки стекла и вызволили своего обладателя на растаявшие лужи. Куда тут же угодили босые ноги. Такие же почерневшие, но не хилые, не послабевшие от огня, а закалённые словно сталь.        Ничего больше не могло доказать наличие огня, даже тряпьё на теле вновь сделалось новым, но чуточку рваным. Всё вернулось на круги своя, словно Шакал угодил обратно домой, где ждала любимая семья. Где ждал сытный обед, влекущий ароматом и жаром. Перед глазами встала деревянная посуда с резными рисунками, еда, до которой осталось только немного дотянуться. Подойти к ней. И Табаки шагнул. Шагнул, не замечая, как ноги стали потом проваливаться в снег, как стали топить его, как сам он стал отдавать в стужу пар.        Как слюна шмотками стала плюхаться под ноги. Течь по подбородку, одежде. Скапливаться и свисать прямо в воздухе. Как замечтавшиеся глаза сделались дико голодными и уставшими. Как шаги вдруг превратились в бег. Свалили солдата на четвереньки и погнали мечущимся зверем за расползшимися служителями.        А перед глазами одна ложка капустного супа уже зачерпнулась и спряталась во рту. Рука потянулась за домашним хлебом, который у Русалки вновь подгорел. Как зубы прокусили толстую, запекшуюся корку.        И ощутили разлившийся по горлу кровавый жар. Жидкость потекла по пищеводу всё ниже, а рука бывшего служителя храма с хрустом умялась в увеличившемся рту. Табаки будто бы не замечал, как напуганный человек орал, отбивался и держал обрубок руки. Он всё тянулся и тянулся за добавкой. Рвал желтоватыми зубами плоть, отрывал от человека по кусочку и проглатывал. Заталкивал в рот обгоревшие части. А затем доедал остатки.        Брался за следующее кушанье. Дикая утка, пойманная наверняка утром, хрустела и таяла, плыла соком и источала приятный аромат. Рука сама отломала жареное крыло.        А в рот запустила очередную руку. Но Шакалу будто бы стало мало. Живот заурчал, руки превратились в когтистые лапы и стали засовывать в рот чуть ли не по целому служителю, пока люди, обезумевшие от ужаса, молились и разбегались тараканами. Но Табаки оказывался быстрее. Нагонял и с аппетитом уплетал, пока случайно не выискал в останках какую-то гниль. Во рту загорчило чем-то старым и злобным. Чем-то протухшим, от чего горло издало пламенный рев:       —Каждого разорву, разгрызу, раскрошу и буду жрать, жрать и жрать, пока не наемся вами всеми. Пока он не будет сыт и доволен вашими душами!        Трапеза превратилась в охоту. За трусливыми зайцами, за бессовестными глухарями, за жестокими волками и лисами, но никакая дичь не могла больше насытить этот голод. Утолить эту ненависть и успокоить.       —Где же ты, Волк? Думаешь, я не разыщу тебя тут среди всего этого беспорядка? Не узнаю твои похотливые, загребущие ручонки? Не заставлю покаяться перед драконом? Откушу, голову тебе откушу и высосу всё из тебя целиком! - кричал неуравновешенно воин, слишком легко отбрасывая камни.        Словно играясь с каждой найденной уликой. С кровью Волка, с ножом и с оставшимся от одежды пеплом.        Пеплом, который забился в ноздри и заставил расчихаться. Македонского. Вдруг открывшего глаза и задышавшего так глубоко, что слезы выступили. Обломки его не тронули, огонь не унёс за собой только его. Или же оставил кого-то, кто отчаянно кричал и умолял спасти. Кому-то сейчас нужна была помощь чудотворца, потому он и стал потихоньку выползать из-под рухнувшего здания. Шарахался от убитых, вздрагивал, обнаруживая торчащие руки и ноги. И наконец добрался до узкой щели, прикрытой чем-то. Достаточно было толкнуть, протиснуться, вдохнуть поглубже и освободившийся ангел оказался под едва светлеющим небо. А под ним самим среди мусора и обломков нащупалось ружьё, ранее закрывавшее дорогу.        И надежда вновь просочилась в сердце. Боги заговорили с ним один единственный раз, решили спасти от страдания и вины, уберегли Шакала от мучительной гибели, раз его вещи так легко нашлись. Веснушчатые руки от того крепко схватили оружие, прижали к груди. Глаза заискали обгоревшее слабое тело. Ноги повели на шум, а голос стал кликать:       —Табаки! Прошу тебя, не умирай, не умирай!        «Продержись ещё хоть мгновение», - пронеслось в голове прежде, чем тело замерло перед открывшимся лесом. Чуть поодаль от Македонского что-то копошилось в убиенном. Выедало всё, вылизывало кожаный мешок, хрумкало костями и вытиралось человеческой рукой. От шока чудотворец даже осел на сугроб, чуть провалился и тем прошумел.        Привлёк внимание бешеных огней. Два больших выпученных глаза посмотрели прямо на него. Пока из пасти чудовища не вывалилось какое-то кровавое лохмотье. К нему существо мигом потеряло интерес. Его теперь манил ангел, который пытался отползти назад. Направить ружье.        Дрожащее и не слушающееся. Ведь настоящий хозяин был уже на подходе. И Македонский только успел крикнуть: «Пожалуйста, не подходи», - как Табаки тут же сделался почти собой. Такого же роста, сложения, походки. Лохматый и криво улыбающийся. Весь вымазанный кровью. Но уже без когтей. Он приближался к чудотворцу медленными шагами.        Которые только больше нагоняли страх. Перед носом был не тот солдат, который угостил волшебством. Не тот, что беспомощно молился в овраге. Не тот, что раскованно и бездумно защищал от Волка. Слезы встали пеленой перед глазами. Губы задрожали, а пальцы сжали ружьё покрепче.       —Ты не он, не он, уходи или я выстрелю. Пожалуйста, - взмолился бывший служитель.        Но чудовище не ответило. Продолжило что-то дожевывать и шагать навстречу. Оружие щёлкнуло.       —Я прошу, не подходи! Уходи! - зарыдал Македонский, пока в голове трезвонило шакалье «Обещайся».        Дуло ружья наконец поднялось повыше, обрубок на правой руке дёрнулся от испуга, когда существо, принявшее вид Табаки оказалось чересчур близко.       —Так не стреляют. Упирай, - беззлобно заговорил знакомый голос, пока чужая рука ткнула приклад чудотворцу в плечо, —Стреляй, так шумно уже не будет.       —Ты не настоящий, я.… - стал заикаться, запинаться бывший ангел, сталкиваясь с безмятежным взглядом Шакала.        Тот смотрел на него так же, как было раньше. Словно это чудище не обжиралось мгновение назад горелой человечиной. Словно именно Македонского решило помучить перед трапезой. Надавить посильнее.        И заставить поддаться. У него никогда не получалось сдержать чужой натиск. Все защиты и молитвы, все собственные попытки проваливались с треском. Как ружьё, рухнувшее на снег. Руки заползли на лицо, краснеющее от слез. Заткнули рот, страшащийся собственных мыслей. Всё равно терять теперь было нечего. Лишь бы после смерти не отправиться к дьяволу.        Но конец всё никак не наступал. Не приближался, а наоборот. Что-то обхватило по плечам, прислонилось вдобавок с макушки и шумно выдохнуло.       —Так и не пообещал мне, так и не выполнил, даже дуться на тебя нечего, раз уговора у нас не было, золотой, - размеренно вещал Табаки, поглаживая дрожащую спину, —Столько слез всегда льёшь, а мне от этого так горестно и невозможно становится, думаю, заберу тебя к себе, знаешь? Пойдёшь? Как родного в дом пустят, согреют, а обижать такого дорогого точно не станут. Да и некому ведь, у меня там хорошие.        Сколько бы Македонский не прощался с головой, руками и ногами. Сколько бы не провожал жизнь в последний путь, та никак не покидала его. Наполнялась только больше слезами и болью, которые выливались потопом за все годы жизни в храме. Словно само чудовище высасывало из него всю истину, заговаривая шакальими речами. Даже руки ответно потянулись обхватить наклонённое туловище. Которое притянуло к себе, обняло лишь крепче и продолжило задабривать знакомыми фразами.        Пока вдруг не потяжелело и не легло прямо поверх Македонского. Чуть придавило, но дало тут же выползти. Бывший служитель тут же стал трясти тело солдата, проверять лицо и руки. Проверять, жив ли тот ещё. Но ответа никак не следовало. Оболочка в виде Шакала дышала, а существо, бушевавшее в округе, вдруг заснуло, стихло или наконец покинуло тело. Тело, спасенное и залеченное, что бывший ангел готов был на коленях благодарить всех всевышних за это чудо. Но пока оно совсем не двигалось и не реагировало, что Македонский решил будто это действительно всё зло стало покидать сосуд после обряда. Прямо вместе с рассветом, как когда-то случайно обмолвился Волк.        Его теперь было не сыскать, как бы чудотворец не опасался. Викарий просто испарился, в отличие от оставшихся трупов и недоеденных останков. Пару раз Македонского выворачивало и бросало в истерику от таких видов, но напоминание в виде закутанного и обессилевшего Табаки брало верх, заставляло искать уцелевшие деревяшки и тряпки, верёвки.        Среди воцарившегося ада отыскать получалось только отчаяние и муки, которые клещами вцепились в чудотворца. Испили его крови и к темноте заставили так выдохнуться, что душа его ко всему охладела. Превратилась в статую, у которой пред глазами стоял один лишь снег, время от времени сменяющийся на другой снег, более грязный или наоборот. Всё под ногами стекалось в узкую дорожку, к тому же закрытую чёрными деревьями с такими густыми ветками-лапищами, что даже звезды и луна не просачивались сквозь ельник над головой.        Руки стёрлись в кровь. Ноги ныли от боли, но шагали дальше, выискивая какое-то убежище. С наступлением ночи найти его стало ещё сложнее, но без дневной работы Македонскому пришлось бы сейчас куда хуже. Тащить на спине даже неподвижное тело оказалось непосильным делом, поэтому сооружённые сани здорово выручали, хоть уже и изорвали все ладони до крови. Верёвка пережимала всё, но ноги упрямо вели вперёд, заставляя тащить за собой деревянную возницу с чудом уцелевшим.        Ни разу за день Табаки не очнулся, не вселил надежду на пробуждение, но один его вид заставлял Македонского верить, что скоро прежний солдат придёт в себя и действительно спасёт, уведёт в тот дом, о котором так тепло отзывался, где их обоих могут ждать.        Так и шёл бы чудотворец, мечтая, если бы не обессилел. Свалился на снежную дорожку с вновь намокшими глазами и стал просить у богов пройти ещё хоть пару шагов.       —Тихо-тихо, я тебя услышу лучше, чем они, я же рядом, а им до нас, как до ада спускаться, знаешь? - вдруг послышался заветный голос, —Что ж ты так неосторожно и прямо в снег, я такими чудесами не обладаю, за ночь тебя на ноги не поставлю, если вдруг захвораешь, а ежели вместе свалимся, то помирать что ли только?        Руки подняли прямо из снега, потянули назад, но Македонский не видел. Лишь чувствовал, как Шакал переложил его на своё место, как провёл по голове, как стёр слезы. Коснулся чем-то подозрительно острым, чем заставил распахнуть глаза.        Перед лицом, к ужасу, всё ещё чудились когтистые лапы, которые никак не пропадали, сколько бы этого не хотелось.       —Ты... Ты и его съел, да? Убил Табаки, а теперь и меня закончишь? - в отчаянии вопросил Македонский.       —Что? Глупости и дурости, золотой, кто ж тогда перед тобой тут стоит? Я это, я! Погляди, живой и здоровый, на мне ни следа пожара, словно правда, кто спас... Не ты ли? Как попытаюсь прикинуть, так и ничего в голову не приходит, - пожал плечами воин, попытавшись снова погладить бывшего служителя.        Но на сей раз безуспешно. Юноша вскочил с саней и бросился вперёд по снегу, попытался пройти хоть немного, но снова свалился. Даже ползти было сложно. Глаза закрывались слезами. Все надежды, которые только дарились, тут же разбивались и вонзались в сердце новой болью. Будто на его долю выпали страдания за всех мучеников. Но при приближении существа рыдания лишь усилились, слились в просьбу:       —Прошу, я не хочу в ад, не хочу больше этих мук ни для кого, я хочу домой.       —Бедный мой змей, - шумно вздохнул Табаки, —Я ведь и пальцем тебя не трону, гляди? Больше некому тебя обижать, я ведь помог, разве ж нет? Не ползи, ну, не мучайся ты.        Шакал снова вытянул Македонского, но тот выпутался и встал поодаль, чуть шатаясь. Боялся его такого.       —Значит, у нас с тобой будет настоящее переселение, но с утра, согласишься? Дом наш примет тебя, обещаюсь, но до утра ты так не протянешь, садись в сани, - в ответ лишь молчание, —Всё равно садись, я тебя довезу, даже не обернусь, ну, правда! Хотя куда уж тут дорога... Давай-ка садись, дружочек милый, а мне ружьё давай, ночь тут переждем.        Знакомый голос звучал так решительно и маняще, но Македонский не смел больше поддаваться. Не шелохнулся в сторону саней. Потому Табаки сам всё стал хозяйничать. Что-то закрутился, завертелся на полянке поближе к деревьям, а после подозвал служителя к тёплому костру.        Не сразу, но чудотворец подошёл. Не выдержал больше обжигающего мороза. Приблизился с санями и уселся на них, чтобы снег не морозил больше ног. Шакал же заскакал бесëнком вокруг костра и уже через секунду накинул на чужие плечи согретый плащ, от которого отказаться было бы невыносимо. Но дальность Македонский строго держал. Не смотрел даже в сторону чудовища, рук не вытягивал к огню.        И от бессилия в конце концов лёг на самодельные сани. Долго всматривался в костёр, пытаясь избегать гляделок Шакала. Тот словно ждал чего-то и упрашивал, но чудотворец был явно не готов. Не пустил бы его спать подле ни за что. И солдат, почуяв ответ, безмолвно кивнул.       —Засыпай один, я покараулю вокруг, уйду подальше, чтоб не злить да не расстраивать, а с утра уж двинемся к моей деревне, - начал Табаки.       —Что тебе от меня надо? Почему ты поступил с ним так? - зашептал Македонский, отвернувшись от огня.       —Мил ты мне, Македонский, такого доброго человека редко, где повстречаешь, а уж если он ещё и дракон, как можно потерять такую драгоценность? Если я тебе так страшен, то с утра брось меня тут и уходи, куда сам решишь, я твоей душе не указ. Но домой ты можешь пойти и вместе со мной, - настоятельно произнёс Шакал, после чего скрылся за деревом, оставив бывшего ангела засыпать в одинокой тишине.