Карта бита

      Следующая неделя пролетела для Хлыстова незаметно, словно он и не жил вовсе, а смотрел какую-то диковинную пьесу в театре, где сам себе и актёр, и зритель. Он снял комнату на Лиговке, под крышей, с низким потолком и окном во двор. Хозяйка, баба крикливая, но нелюбопытная, звала его «ваше благородие» и не лезла с расспросами, за что Митя был ей отдельно благодарен. Комнатушка обошлась в пять рублей за месяц — деньги по петербургским меркам смешные, но Хлыстов, отсчитав ассигнации, всё равно поморщился. Трат он не любил, хоть и понимал: теперь без этого никак. Положение обязывало. Он продолжал прогуливаться по Невскому, сидеть в трактирах, читать газеты — словом, играть роль праздношатающегося отставного офицера, у которого нет определённых занятий, но есть кое-какие сбережения. Пару раз он замечал Берестова издалека — тот выходил из штаба, садился в экипаж, уезжал по делам. Митя не подходил, не окликал. Ждал. Он знал: если князь заинтересовался, он сам даст о себе знать. Такие, как Берестов, не любят, когда им навязываются. Они привыкли выбирать сами. И он не ошибся. На пятый день, когда Митя сидел в кофейне на углу Невского и Мойки, лениво помешивая ложечкой остывший кофе и разглядывая прохожих через запотевшее окно, к его столику подошёл мальчишка-посыльный в чистенькой ливрее.       — Господин Лыков? — спросил он, вытягиваясь во фрунт. Митя чуть не поперхнулся. Лыков. Чёрт. Он уже почти забыл, как сам себя назвал. Почти забыл, что теперь он — Дмитрий Сергеевич, а не просто Митя Хлыстов с Сенной.       — Ну, — сказал он, отставляя чашку. — Чего тебе?       — Их сиятельство князь Берестов велели передать-с, — мальчишка протянул сложенный вдвое листок плотной бумаги, запечатанный сургучом с оттиском герба. — И просили ответа. Митя взял письмо, повертел в руках. Бумага была дорогая, чуть шершавая на ощупь, с водяными знаками. Он сломал печать, развернул.

      «Любезный Дмитрий Сергеевич,

Ежели Вы не заняты сегодняшним вечером, буду рад видеть Вас у себя. Большая Морская, дом Елисеева, квартира номер двенадцать. Часов в восемь. Отобедаем, выпьем, продолжим наш разговор. Надеюсь, Вы не откажете.

С совершенным почтением,

А. Берестов»

Митя перечитал записку дважды. Почерк у князя был ровный, с наклоном вправо, буквы — острые, летящие. Так пишут люди, привыкшие к перу и не привыкшие экономить бумагу. Он сложил листок, сунул в карман, посмотрел на мальчишку.       — Передай их сиятельству, что буду непременно. В восемь. Мальчишка кивнул, развернулся и исчез за дверью. Митя допил остывший кофе, поморщился — горчило, — и закурил папиросу. Значит, Берестов не забыл. Значит, зацепило. Это хорошо. Это очень хорошо. Но вместе с радостью от того, что план работает, в груди шевельнулось что-то ещё. Смутное, неоформленное, похожее на предчувствие. Он отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и принялся обдумывать предстоящий вечер. Дом купца Елисеева на Большой Морской Митя знал. Это был всё тот же дом, с кариатидами, у которого он стоял несколько дней назад, курил и разглядывал окна. Теперь предстояло войти внутрь. К восьми он был готов. Сюртук вычищен, жилетка отглажена — хозяйка за пятачок дала утюг — сапоги надраены до блеска. Борода и усы подровнены, волосы прилизаны. Из зеркала на него смотрел всё тот же незнакомый человек — приличный, уверенный в себе, с лёгкой усмешкой в голубых глазах. Митя подмигнул своему отражению, поправил шейный платок и вышел на улицу. Вечер был холодный, промозглый. С залива тянуло сыростью, фонари горели тускло, в воздухе пахло близким снегом. Митя шёл быстро, сунув руки в карманы, и думал о том, что скажет, как будет держаться, о чём спрашивать, а о чём — молчать. Врать он умел, врать было легко. Сложнее было не запутаться в собственной лжи. Швейцар у подъезда — важный, с бакенбардами и золотыми галунами — окинул его цепким взглядом, но, услышав фамилию «Лыков» и «к князю Берестову», мгновенно подобрался и распахнул дверь.       — Вам на второй этаж, сударь. Квартира номер двенадцать. Митя кивнул и вошёл. Парадная лестница была широкая, с мраморными ступенями и коваными перилами. На стенах — лепнина, на потолке — роспись. Пахло воском, дорогим табаком и чем-то ещё — может, духами, может, просто чистотой и достатком. Хлыстов поднимался медленно, стараясь не глазеть по сторонам, как деревенский мужик, впервые попавший в барский дом. Но внутри у него всё сжималось от странного, почти детского волнения. Он бывал во многих местах — в притонах, в трактирах, в ночлежках, в купеческих лавках, — но в таких домах, как этот, не бывал никогда. Здесь жили другие люди. Те, у кого были деньги, власть, положение. Те, кого Митя всю жизнь ненавидел и кому завидовал одновременно. Дверь квартиры номер двенадцать была высокая, дубовая, с медной табличкой и молоточком в виде львиной головы. Митя постучал. Почти сразу дверь открыл лакей — молодой, вышколенный, в белых перчатках.       — Дмитрий Сергеевич Лыков? — спросил он с лёгким поклоном. — Их сиятельство ожидают. Прошу. Он провёл Митю через небольшую прихожую, где пахло кожей и одеколоном, в гостиную. И вот тут Хлыстов едва не раскрыл рот. Комната была большая, с высоким потолком, с окнами, выходящими на Большую Морскую. Стены обиты тёмно-зелёным бархатом, на полу — толстый ковёр, в котором нога утопала по щиколотку. У дальней стены — камин, в котором тихонько потрескивали дрова. Перед камином — два глубоких кресла, обитых кожей, и низкий столик, на котором уже стоял графинчик с водкой, две рюмки, тарелка с закусками. В углу — книжный шкаф до потолка, заставленный томами в кожаных переплётах. На стенах — пара картин в тяжёлых золочёных рамах: какой-то пейзаж да какой-то портрет военного в мундире с орденами. Берестов стоял у камина, заложив одну руку за спину, и смотрел на огонь. Услышав шаги, он обернулся и улыбнулся — сдержанно, но приветливо.       — Дмитрий. Рад, что ты пришёл. Он был в домашнем — тёмно-бордовый бархатный халат поверх белой рубашки, мягкие туфли без каблуков. Без сюртука и галстука князь выглядел иначе: моложе, проще, уязвимее, что ли. Тёмные волосы чуть растрепаны, ворот рубашки расстёгнутый на две пуговицы, открывал шею. Митя отметил это машинально, краем глаза, и тут же перевёл взгляд на лицо.       — И я рад, Андрей, — ответил он, пожимая протянутую руку. — Благодарю за приглашение. У тебя здесь… весьма уютно.       — Пустое, — Берестов махнул рукой. — Снимаю эту квартиру уже третий год. Привык. Садись, не стой чужаком. Митя опустился в кресло — мягкое, глубокое, обтянутое потёртой кожей. Берестов сел напротив, взял графинчик, разлил водку по рюмкам.       — За встречу?       — За встречу. Выпили. Закусили — на столе были те же рыжики, тонко нарезанное сало, чёрный хлеб, маринованные огурчики. Всё просто, по-русски, без французских изысков. Это Мите понравилось. Он расслабился, откинулся в кресле, вытянул ноги к огню.       — Давно хотел спросить, — сказал Берестов, вертя в пальцах рюмку. — Ты говорил, что вышел по ранению. Осколком, кажется?       — Осколком, — кивнул Митя. — В бедро. Повезло, что не в живот.       — И как, беспокоит?       — Иногда. К погоде ноет, а так — терпимо. Я же говорю, повезло. Берестов кивнул, глядя в огонь. Потом перевёл взгляд на Митю — долгий, изучающий, какой-то слишком пристальный. Хлыстову стало неуютно. Однако он постарался сделать вид, что не замечает, потянувшись за огурцом.       — Знаешь, Дмитрий, — сказал князь негромко. — Я ведь не всех к себе приглашаю. Даже не многих. Петербург — город масок. Здесь все что-то из себя изображают, играют роли. Но вот ты… Ты настоящий. Без притворства. Это редкость. Митя хмыкнул, прожевал огурец, вытер губы салфеткой.       — Лестно слышать, Андрей. Только, боюсь, ты меня переоцениваешь. Я простой человек. Служил, воевал, теперь вот болтаюсь без дела. Какое уж там притворство.       — Вот именно, — Берестов чуть подался вперёд, поставил рюмку на столик. — Простой. Прямой. Без этих чёртовых экивоков. Ты даже не представляешь, как это… освежает. Он замолчал, снова уставился в огонь. Митя молчал тоже, чувствуя, как повисает в воздухе какая-то странная, невысказанная напряжённость. Он не понимал, к чему клонит князь, и это ему не нравилось. Обычно он читал людей легко, как открытую книгу, но Берестов оставался загадкой. Слишком закрытый, слишком сдержанный. И вместе с тем — что-то в его взгляде, в его жестах, в том, как он сидел, чуть наклонившись вперёд, казалось Мите чем-то неправильным. Они выпили ещё. Потом ещё. Разговор тёк лениво, перескакивая с одного на другое: служба, война, Петербург, скука, одиночество. Берестов говорил о себе больше, чем в прошлый раз, — о матери, оставшейся в имении, об отце, умершем пять лет назад, о том, как тяготит его светская жизнь с её бесконечными балами, визитами и пустыми разговорами.       — Иногда мне кажется, — сказал он, глядя в огонь. — Что я живу не свою жизнь. Что всё это — мундир, балы, штаб — не моё. А что моё — не знаю. Не нащупал пока. Митя слушал, кивал, поддакивал, а сам думал: «Вот же с жиру бесится, князек недоделанный. Всё у него есть — деньги, положение, здоровье — а он ноет, как девица на выданье». Но вслух, конечно, говорил другое:       — Понимаю тебя, Андрей. Сам иногда просыпаюсь и думаю: зачем всё это? Куда иду? Чего хочу? И ответа нет. Берестов поднял на него глаза, и во взгляде его мелькнуло нечто очень похожее на благодарность.       — Вот именно. Ты понимаешь. Он вдруг встал, подошёл к камину, взял кочергу, поправил дрова. Пламя вспыхнуло ярче, осветив его лицо — тонкие черты, тени под скулами, влажный блеск в тёмных глазах. Митя смотрел на него и чувствовал, как внутри растёт смутное беспокойство. Что-то было не так. Что-то в том, как князь двигался, как говорил, как смотрел на него. Берестов отложил кочергу, вернулся к креслу, но не сел. Вместо этого он подошёл к Мите — встал рядом, почти вплотную, глядя сверху вниз. Митя поднял голову, встретил его взгляд.       — Знаешь, Дмитрий, — сказал князь негромко, и голос его прозвучал ниже обычного, с какой-то странной хрипотцой. — Я рад, что встретил тебя. По-настоящему рад. Тогда он положил руку Мите на плечо. Жест был простой, дружеский — так мог бы сделать любой приятель после пары рюмок водки. Но что-то в нём было не то. Рука задержалась на плече дольше, чем следовало. Пальцы чуть сжались, словно пробуя ткань сюртука на ощупь, а потом скользнули выше — к шее, к воротнику. Митя замер. В голове у него что-то щёлкнуло, сложилось в единую картину, как разрозненные кусочки мозаики. Взгляды, которые он принимал за обычное любопытство. Переход на «ты» почти сразу после знакомства. Записка с приглашением домой. Разговоры об одиночестве и скуке. И вот теперь — эта рука на плече, пальцы у воротника — слишком близко, слишком интимно. Митя был не из этих. Не из этих, мать твою. Он аккуратно, но твёрдо убрал руку Берестова со своего плеча и отодвинулся в кресле, увеличивая расстояние между ними.       — Андрей, — сказал он ровным, спокойным голосом, хотя внутри у него всё кипело. — Ты, вероятно, меня не так понял. Берестов замер. Рука его повисла в воздухе, потом медленно опустилась. Лицо его на мгновение дрогнуло — мелькнуло что-то похожее на растерянность, на досаду — но тут же снова стало спокойным, почти бесстрастным. Он отступил на шаг, вернулся в своё кресло, сел, взял рюмку.       — Прости, — сказал он негромко, глядя в огонь. — Я, кажется, действительно… ошибся. Молчание повисло в комнате — густое, вязкое, как кисель. Потрескивали дрова в камине, тикали часы где-то в углу, за окном шумел ветер. Митя смотрел на князя и думал, что делать дальше. Можно было встать и уйти — хлопнуть дверью, послать всё к чёрту, забыть об этом дурацком плане. Деньги? Да плевать на деньги — честь к тому же такая, истинно мужская, она дороже. Но что-то его удержало. Может, азарт. Может, злость. Может, холодный расчёт, который включился сам собой, пока эмоции бурлили где-то глубоко внутри. Берестов — богатый человек. Очень богатый. И он явно испытывает к Мите… интерес. Не тот, на который рассчитывал Хлыстов, но всё же интерес. А интерес — это рычаг. На интересе можно играть, как на скрипке, если знать, за какие струны дёргать. Митя, правда, всех тонкостей этой игры не знал. Но он был готов учиться. Тогда Хлыстов взял графинчик, сам разлил водку, поднял свою рюмку.       — Забудем, — сказал он спокойно, глядя Берестову в глаза. — Каждый может ошибиться. Я не из тех, кто держит зло за… недоразумения. Берестов поднял взгляд. В тёмных глазах его читалось сложное, трудноуловимое выражение — смесь облегчения, досады и чего-то ещё, чему Митя не мог подобрать названия.       — Ты… не уходишь? — спросил он тихо.       — Нет, — Митя покачал головой. — Я же сказал: каждый может ошибиться. Ты хороший человек, Андрей. И я ценю твоё общество. Просто… у каждого свои границы. Мои — вот такие. Он обвёл рукой неопределённый круг в воздухе, и Берестов кивнул — медленно, понимающе.       — Я понял, — сказал он. — И ценю твою… прямоту. Спасибо, что не ушёл. Они выпили. На этот раз молча, не чокаясь. Водка пошла тяжело, обожгла горло, но Митя даже не поморщился. Он смотрел на князя и думал о том, как теперь выстраивать эту странную, неожиданную игру. Правила изменились. Ставки выросли. Но он всё ещё был в игре. Берестов откинулся в кресле, прикрыл глаза, провёл ладонью по лицу. Потом вдруг усмехнулся — коротко, горько.       — Знаешь, Дмитрий, — сказал он, не открывая глаз. — Я ведь действительно рад, что ты не ушёл. Мне было бы… жаль. Митя промолчал. Он смотрел на огонь, на пляшущие языки пламени, и думал о том, что ввязался во что-то гораздо более сложное и опасное, чем предполагал изначально. Но отступать было поздно. Да и не в его это было характере — отступать. Он допил водку, закусил рыжиком и приготовился слушать дальше. Вечер только начинался.