Карта бита

      Они просидели до полуночи. Разговор больше не касался скользких тем — Берестов, словно опомнившись, перевёл беседу в безопасное русло: говорили о политике, о последних новостях с Балкан, о том, что государь снова не в духе, а при дворе опять какие-то интриги. Митя поддакивал, вставлял короткие реплики, стараясь не выдать своего полного невежества в этих вопросах. Он читал газеты, конечно, но понимал в большой политике примерно столько же, сколько в китайской грамоте. Впрочем, Берестов, казалось, не замечал — он говорил больше для себя, чем для собеседника, и Мите оставалось только кивать с умным видом да вовремя хмуриться, когда князь упоминал какого-нибудь министра или генерала. Около двенадцати Митя поднялся.       — Засиделся я у тебя, Андрей. Пора и честь знать. Берестов тоже встал, проводил его до прихожей. Держался он теперь иначе — чуть скованно, словно боялся неосторожным жестом или словом снова нарушить установившееся хрупкое равновесие. Руку на прощание подал коротко, сухо, без лишних пожатий.       — Заходи ещё, Дмитрий. Буду рад.       — Непременно, — кивнул Митя. — Спасибо за вечер. Хлыстов вышел на лестницу, дождался, пока за спиной закроется тяжёлая дубовая дверь, и только тогда позволил себе выдохнуть. Прислонившись спиной к холодной стене, он прикрыл глаза. В висках стучало — то ли от выпитой водки, то ли от напряжения последних часов. Он чувствовал себя так, словно прошёл по канату над пропастью и чудом не сорвался. Один неверный шаг, одно неверное слово — и всё, план рухнул бы к чертям собачьим. Но он не рухнул. Он выстоял. И даже — Митя усмехнулся про себя — сумел обернуть ситуацию в свою пользу. Теперь Берестов у него в долгу. Не в денежном, конечно, а в моральном. Он, Митя, проявил великодушие, не осудил, не ушёл, не хлопнул дверью. Он остался. И князь это оценил. Такие вещи аристократы помнят. Такие вещи создают связи крепче денежных. Он спустился по мраморной лестнице, кивнул швейцару и вышел на Большую Морскую. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, с привкусом близкой Невы. Фонари горели тускло, мостовая блестела после недавнего дождя. Митя поднял воротник, сунул руки в карманы и зашагал в сторону Лиговки. Шёл он быстро, почти бежал, хотя никто за ним не гнался. Просто хотелось поскорее оказаться в своей каморке, запереть дверь на щеколду и остаться одному — побыть собой, сбросить эту чёртову маску, которая уже начала потихоньку прирастать к лицу. Дома — если можно было назвать домом эту комнатушку — он первым делом стянул сюртук, скинул сапоги, ослабил шейный платок. Потом подошёл к маленькому зеркалу, висевшему на стене, и долго смотрел на себя. На уставшее лицо, на аккуратную бородку, на прилизанные волосы, из которых выбилось несколько непослушных прядей. Из зеркала глядел Дмитрий Сергеевич Лыков — отставной поручик, человек с достоинством и понятиями о чести. Митя Хлыстов с Сенной площади куда-то исчез, спрятался глубоко внутри, и теперь выглядывал оттуда, как зверёк из норы — настороженно, недоверчиво и зло.       — Ну и денёк, — пробормотал он вслух и усмехнулся. — Повезло, что он не из настырных. Другой бы полез, и пришлось бы морду бить. А так… обошлось. Он сел на кровать, закурил папиросу, выпустил дым в потолок. Мысли ворочались тяжёлые, липкие, как мокрая вата. С одной стороны, всё складывалось удачно. Даже слишком удачно. Берестов к нему привязался — это очевидно. Привязался не так, как рассчитывал Митя, но разве это важно? Важен результат. А результат был таков: князь хотел видеть его снова, хотел продолжения этой странной дружбы. Значит, двери в его дом, в его жизнь и в его кошелёк для него теперь были всегда открыты. Осталось только понять, как туда войти и что оттуда можно было вынести. С другой стороны, Митя чувствовал смутную тревогу. Словно он ступил на зыбкую почву, которая в любой момент могла разверзнуться под ногами. Он не знал людей такого сорта. Он знал купцов, трактирщиков, шулеров, воров, околоточных, проституток, мастеровых — весь тот пёстрый, шумный, грязный мир, из которого вышел сам. А эти… аристократы, дворяне, князья — они были для него как выдуманные, чужеродные создания из другого мира. У них всё было другое: другой язык, другие привычки, другие понятия о добре и зле, о чести и бесчестии. И вот один из них, самый настоящий князь, потомственный дворянин, офицер, богач, — тянется к нему, Мите Хлыстову, бывшему беспризорнику, вору и шулеру. Тянется не за деньгами, не за выгодой, а за чем-то другим. За чем? Митя затянулся, затушил папиросу о край пепельницы, лёг на кровать, закинув руки за голову. Он вспомнил взгляд Берестова — долгий, изучающий, с каким-то голодным блеском в тёмных глазах. Вспомнил его руку на своём плече, пальцы, скользнувшие к воротнику. Вспомнил, как напряглось всё внутри, как захотелось ударить, оттолкнуть, послать куда подальше. Он не был наивным. Он знал, что такие, как Берестов, существуют. В приюте, где Митя провёл детство, об этом говорили шёпотом, с омерзением и страхом. Потом, на улице, он и сам сталкивался пару раз — в банях, в некоторых трактирах, в тёмных углах городских садов. Но то были другие люди. Не такие. Не князья. А этот… этот был опасен именно своей утончённостью, своим положением, своей властью. Он мог не брать силой. Он мог ждать. Мог окружать заботой, вниманием, деньгами — и ждать, когда жертва сама созреет. Но Митя созревать не собирался. Он повернулся на бок, уставился в тёмное окно, за которым шумел ветер и скрипели голые ветки деревьев. Что ж, решил он, будем играть в эту игру. Только теперь ещё осторожнее. Берестов думает, что Митя — простак, прямой и честный служака, который по недомыслию не замечает его намёков. Пусть думает. Это Мите на руку. Он будет изображать наивность, будет принимать знаки внимания как дружеские, будет держать дистанцию ровно настолько, чтобы князь не терял надежды, но и не переходил границ. А там — видно будет. Главное — деньги. Деньги решают всё. С деньгами он сможет уехать из этого проклятого города, начать новую жизнь где-нибудь в Москве или, чем чёрт не шутит, за границей. С деньгами он станет свободным. По-настоящему свободным, а не так, как сейчас, — в каморке под крышей, с фальшивым именем и колодой краплёных карт в кармане. С этими мыслями он и заснул — тяжело, без сновидений, провалившись в темноту, как в омут.

***

      Утро встретило его серым светом и головной болью. Митя полежал немного, прислушиваясь к звукам просыпающегося дома — где-то внизу гремела посудой хозяйка, за стеной плакал ребёнок, на улице кричал разносчик, — потом сел, спустил ноги на холодный пол, потёр виски. Водка у Берестова была хорошая, но голова от нее всё равно трещала. Возраст, наверное. Или нервы. Он умылся ледяной водой из кувшина, оделся попроще — старый сюртук, который он не рискнул выбросить, картуз, сапоги без блеска, — и вышел на улицу. Нужно было развеяться, проветрить голову, подумать о дальнейших шагах. А заодно — разузнать кое-что. Ближе к полудню он уже сидел в «Яме» на Сенной. В трактире было шумно, накурено, пахло кислыми щами и дешёвым табаком — родной, знакомый запах, от которого у Мити сразу стало легче на душе. Он занял столик в углу, заказал щей и пива, принялся ждать. Ждать пришлось недолго. Через полчаса в трактир вошёл Сенька Косой — старый знакомый, мелкий жулик и скупщик краденого, с которым Митя не раз проворачивал различные делишки. Сенька был мужик среднего возраста, худой, сутулый, с бегающими глазками и вечно потными ладонями. Он скользнул взглядом по залу, заметил Митю, кивнул и, не спрашивая разрешения, плюхнулся на стул напротив.       — Здарово, Хлыст, — сказал он, пододвигая к себе Митину кружку с пивом. — Чёт ты пропал куда-то. Думал, может, пришили тебя где.       — Здарово, Косой. — Митя отобрал у него кружку, отхлебнул. — Не дождёшься. Дела у меня.       — Дела? — Сенька хмыкнул, оглядел его придирчиво. — Гляжу, приоделся. Сюртучок справный, сапожки… Никак богатую вдову охмурил?       — Типун тебе на язык. Слушай, дело есть. Сенька сразу подобрался, глаза его забегали ещё быстрее.       — Чего надо?       — Информация. — Митя понизил голос, наклонился ближе. — Что знаешь про князя Берестова? Андрей Николаевич. Живёт на Большой Морской, дом Елисеева. Сенька прищурился, поскрёб щетинистый подбородок.       — Берестов… Берестов… Это который офицер? Из лейб-гвардии?       — Он самый.       — А зачем он тебе?       — Не твоё дело, — отрезал Митя. — Говори, что знаешь. Денег дам. Сенька оживился, глаза его жадно блеснули.       — Ну, ежели заплатишь… Слышал кое-что. Богатый он, это все знают. Имение под Тверью, дом в Москве, квартира здесь. Отец помер лет пять назад, оставил всё ему — он единственный сын. Мать жива, в имении живёт, в столицу не выезжает. Служит при штабе, но, говорят, без особого рвения. В карты не играет, по бабам не шастает, долгов за ним не водится.       — Это я и сам знаю, — перебил Митя. — Ты мне другое скажи. Слухи о нём ходят? Ну, ты понимаешь, о чём я. Сенька понимающе хмыкнул, покосился по сторонам, ещё понизил голос:       — Ходят, Митя, ходят. Только ты это… поосторожнее с такими разговорами. За такое и в участок забрать могут, и похуже чего.       — Не тяни.       — Ну, говорят, — Сенька совсем перешёл на шёпот. — Что князь этот… ну, из этих. Из содомитов то есть. Только всё шито-крыто, сам понимаешь — положение, деньги, связи. Кто ж в открытую скажет? Но люди болтают. Якобы видели его пару раз в одном заведении на Гороховой, где… ну, ты понял, где собираются такие. А ещё говорят, был у него год назад денщик, молодой парень, из себя видный. Так тот денщик вдруг взял и пропал. Будто бы уехал куда-то. А может, и не уехал. Кто ж проверять будет? Митя слушал, и внутри у него всё холодело. Значит, не ошибся. Значит, всё верно понял. Это меняло дело. Сильно меняло.       — Что ещё? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Больше ничего, — Сенька развёл руками. — Князь — человек закрытый, лишнего не болтает, в скандалах не замечен. Живёт тихо, скромно даже для своего положения. Если б не эти слухи — ну, образцовый офицер, честное слово. Митя кивнул, достал из кармана рубль серебром, положил на стол. Сенька сгрёб монету мгновенно, попробовал на зуб, спрятал в карман.       — Ежели что ещё узнаешь про него — скажи.       — Договорились. — Сенька поднялся, хлопнул Митю по плечу. — Ты это, Хлыст… осторожнее там. С такими людьми шутки плохи. Они, эти аристократы, с виду тихие, а чуть что — раздавят и не заметят.       — Уж я как-нибудь сам разберусь, — усмехнулся Митя. — Бывай, Косой. Сенька ушёл, а Митя остался сидеть над остывшими щами, крутя в пальцах пустую кружку. Значит, вот оно что. Князь Берестов, Андрей Николаевич, потомственный дворянин, офицер, богач, — содомит. И не просто содомит, а, судя по слухам, опасный. Денщик, говорит, пропал… Может, и правда уехал. А может, и нет, черт же его знает. Митя вспомнил вчерашний вечер, руку на своём плече, пальцы у воротника. Вспомнил взгляд Берестова — голодный, но сдержанный. Вспомнил, как легко князь отступил, услышав отказ. Слишком легко? Или это такая игра? Может, он привык добиваться своего не силой, а терпением? Окружать жертву заботой, подарками, деньгами — и ждать, когда она сама сдастся? Хлыстов усмехнулся, покачал головой. Ну уж нет. Он не сдастся. Он сам кого хочешь сломает, но использовать ситуацию — использует. Раз князю нужен не просто друг, а нечто большее, — что ж, Митя готов подыграть. Ровно настолько, чтобы вытянуть из него как можно больше денег, а потом исчезнуть. Уехать в Москву, залечь на дно, начать новую жизнь. Он расплатился за щи и пиво, вышел из трактира. На улице по-прежнему было серо и промозгло, ветер гнал по мостовой пожухлые листья. Митя поднял воротник, закурил и направился в сторону Лиговки, обдумывая следующий шаг. Нужно было навестить Берестова снова. Но не сегодня. Сегодня он слишком взвинчен, может сорваться, выдать себя. Лучше завтра или послезавтра. Прийти как ни в чём не бывало, с бутылкой хорошей водки, продолжить разговоры о службе, о жизни, о скуке. Играть роль простого, прямого, немного наивного служаки, который ценит дружбу и не замечает никаких намёков. А самому — смотреть, слушать, запоминать. И ждать удобного момента. Дома он снова сел на кровать, закурил, уставился в потолок. В голове крутилось одно и то же: денщик пропал. Денщик, молодой парень, из себя видный. Может, и правда уехал. А может, лежит сейчас где-нибудь в земле под Тверью, в княжеском имении, и никто о нём даже и не вспоминает. Митя передёрнул плечами. Страшно не было, страх он давно вытравил из себя — ещё в приюте, когда понял, что бояться нельзя, иначе сожрут. Но было другое чувство — холодное, тягучее, похожее на предчувствие беды. Но он быстро от него отмахнулся, как от назойливой мухи. Беда — это когда жрать нечего и ночевать негде. А у него теперь есть комната, есть деньги, есть план. Оставалось только его осуществить. Хлыстов затушил папиросу, лёг, закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыло лицо Берестова — тонкие черты, тёмные глаза, влажный блеск в них. И рука на плече, чёртовы пальцы у воротника.       — Ничего, — прошептал Митя в темноту. — Ничего, ваше сиятельство. Мы ещё посмотрим, кто кого.