Карта бита

      Два дня Митя не показывался на Большой Морской. Он бродил по городу, пил пиво в дешёвых трактирах, играл по мелочи в карты с мастеровыми, выигрывал копейки, спускал их тут же на водку и закуску. Ему нужно было проветрить голову, вытрясти из неё липкие мысли о Берестове, о его руках, о его глазах, о пропавшем денщике. Нужно было снова стать собой — Митей Хлыстовым, а не этим выдуманным Лыковым, который уже начинал ему сниться по ночам. На третий день он проснулся с ясной головой и твёрдым намерением. Хватит прятаться. Если он хочет денег — а он хотел, очень хотел, до зубного скрежета — нужно действовать. Князь ждёт и, наверное, уже места себе не находит, гадает, почему новый друг не идёт, не пишет. Пусть погадает. Это полезно — разжигает аппетит. Митя поднялся, умылся, тщательно привёл себя в порядок. Побрился, подровнял усы, прилизал волосы. Надел чистую рубашку, лучший сюртук, жилетку, надраил сапоги. Посмотрел в зеркало — и снова увидел Лыкова. Тот смотрел на него с лёгкой усмешкой, словно спрашивал: «Ну что, хозяин, идём на охоту?»       — Идём, — ответил Митя вслух и вышел на улицу. День был серый, ветреный, с низким небом, обещавшим скорый снег. Хлыстов шагал по Лиговке, сунув руки в карманы, и думал о том, что скажет князю. Нужно было объяснить своё двухдневное отсутствие. Заболел? Нет, глупо — Берестов может прислать лекаря, начнутся расспросы. Дела? Какие у отставного поручика без места и без связей могут быть дела? Пожалуй, лучше всего — полуправда. Сказать, что было паршиво на душе, бродил по городу, думал о жизни. Это Берестов поймёт. Он сам такой — рефлексирующий, скучающий, вечно копающийся в себе. К дому Елисеева Митя подошёл около четырёх пополудни. Швейцар узнал его, кивнул почтительно, распахнул дверь. Поднимаясь по мраморной лестнице, Хлыстов чувствовал, как внутри всё сжимается — не от страха, а от предвкушения. Как перед крупной игрой, когда на кону большие деньги, а в рукаве — краплёная карта. Вскоре Хлыстов постучал. Дверь открыл тот же лакей, молодой, вышколенный, в белых перчатках. Увидев Митю, он едва заметно оживился.       — Дмитрий Сергеевич. Их сиятельство будут рады. Прошу. Он провёл Митю в гостиную. Берестов сидел в кресле у камина, с книгой в руках, но, судя по тому, как быстро он отложил её и поднялся, не читал, а просто делал вид. Одет он был по-домашнему — тёмно-синий халат, белая рубашка, мягкие туфли. Лицо его, обычно спокойное и чуть скучающее, на мгновение дрогнуло — мелькнуло что-то похожее на облегчение, на радость даже. Но тут же исчезло, спряталось за привычной маской сдержанного достоинства.       — Дмитрий, — Берестов шагнул навстречу, протянул руку. — Рад тебя видеть. Я уж начал думать, не случилось ли чего.       — И я рад, Андрей, — Митя пожал руку, задержал на мгновение дольше, чем следовало, но тут же отпустил. — Прости, что пропал. На душе было неспокойно. Ходил по городу, думал. Знаешь, бывает такое — не хочется никого видеть, даже самых приятных людей. Берестов кивнул, в его тёмных глазах мелькнуло понимание.       — Бывает, — сказал он негромко. — Со мной тоже случается. Он усмехнулся, и Митя усмехнулся в ответ. Лёд был сломан.       — Садись, — Берестов указал на кресло у камина. — Выпьем? Или, может, чаю? У меня есть хороший, из Англии привозят.       — Давай чаю, — кивнул Митя. — А то водка в прошлый раз… сам понимаешь.       — Понимаю, — Берестов снова усмехнулся, на этот раз чуть виновато. — Я, кажется, перебрал тогда. Прости, если что не так.       — Забудь, — Митя махнул рукой. — Я же сказал: каждый может ошибиться. Он опустился в кресло, вытянул ноги к огню, с наслаждением ощущая, как тепло разливается по затёкшим от долгой ходьбы мышцам. Берестов позвонил в колокольчик, велел лакею подать чай, и снова сел напротив. Некоторое время они молчали, глядя в огонь. Но это молчание, не смотря ни на что, было уютным, не напрягающим — как между старыми друзьями, которым не нужно заполнять паузы пустой болтовнёй.       — Знаешь, Андрей, — сказал наконец Митя, не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени. — Я эти два дня много думал. О себе. О тебе. О том, что было. Берестов чуть повернул голову, но промолчал, ожидая продолжения.       — Я человек простой, — продолжал Митя. — Вырос в бедности, всего добивался сам. Привык полагаться только на себя. И когда судьба свела меня с тобой… я не знал, как себя вести. Ты — князь, аристократ. А я кто? Отставной поручик без гроша за душой. Мне казалось, что между нами — пропасть. Он замолчал, взял с подноса чашку с чаем, сделал глоток. Чай был действительно хорош — крепкий, ароматный, с какими-то незнакомыми травяными нотками.       — А потом я понял, — Митя поставил чашку обратно и посмотрел Берестову прямо в глаза. — Никакой пропасти нет. Ты такой же человек, как и я. Со своими слабостями, сомнениями, страхами. И я… я ценю нашу дружбу, Андрей. Правда ценю. Мне было бы жаль потерять её из-за глупого недоразумения. Берестов слушал, не перебивая. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах что-то дрогнуло — какая-то тень не то боли, не то надежды, Митя не разобрал.       — Ты не потеряешь, — сказал князь тихо. — Я… я тоже ценю. Больше, чем ты можешь представить. Он отвёл взгляд, уставился в огонь. Пальцы его сжали подлокотник кресла, побелели костяшки. Митя смотрел на него и чувствовал странную смесь азарта и чего-то ещё — чего-то похожего на жалость. Жалеть Берестова не хотелось. Жалеть — значит, видеть в нём человека, а не добычу. Но Митя ничего не мог с собой поделать — князь в этот момент казался ему не опасным хищником, а загнанным зверем, который мечется в клетке собственных желаний и не может найти выход.       — Андрей, — сказал он негромко. — Посмотри на меня. Берестов поднял глаза. В них стоял влажный блеск — не слёзы, нет, но что-то очень близкое.       — Я не осуждаю тебя, — сказал Митя твёрдо. — Слышишь? Не осуждаю. Каждый живёт как может и любит кого может. Это не моё дело и не дело кого бы то ни было ещё. Ты хороший человек, Андрей. И я рад, что мы встретились. Он протянул руку — открыто, по-дружески. Берестов посмотрел на неё, потом на Митино лицо, и медленно, словно боясь поверить, пожал её. Рука у него дрожала — чуть заметно, но Митя почувствовал.       — Спасибо, — выдохнул князь. — Ты даже не представляешь, что для меня значат эти слова. Они снова замолчали. Чай в чашках потихоньку остывал, огонь в камине потрескивал, за окном сгущались ранние ноябрьские сумерки. Митя чувствовал, как между ними устанавливается что-то новое — тяжёлое, опасное, но невероятно прочное. Он только что дал Берестову то, чего тот, видимо, не получал ни от кого в своей жизни: принятие. Не осуждение, не насмешку, не брезгливое отвращение, а спокойное, ровное принятие. И князь заглотил эту наживку целиком, вместе с крючком и леской. Теперь он был у Мити в руках. Оставалось только не торопиться, не дёргать резко, дать рыбе привыкнуть, устать, смириться. А потом — подсечь.       — Знаешь что, — сказал вдруг Берестов, словно очнувшись. — Давай сегодня куда-нибудь сходим. В ресторан, в театр, куда хочешь. Я устал сидеть в четырёх стенах. А с тобой мне, ну скажем, спокойно. Митя усмехнулся.       — В ресторан так в ресторан. Только, чур, платишь ты — у меня финансы поют романсы. Берестов улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему, открыто.       — Договорились. Я знаю одно место на Мойке. Тихое, приличное, без лишних глаз. Подожди, я переоденусь. Он вышел в соседнюю комнату, а Митя остался сидеть у камина, допивать остывший чай и думать обо всем, что только что произошло. Всё шло даже лучше, чем он планировал. Князь привязался к нему всерьёз — не просто как к объекту вожделения, а как к человеку, который его понял и принял. Это была связь покрепче любовной, это была связь почти родственная. А значит, и доступ к деньгам будет почти неограниченный. Осталось только придумать, как их взять, не вызывая подозрений. Берестов вернулся минут через пятнадцать. Одет он был с иголочки — тёмно-серый сюртук, светлые брюки, лаковые штиблеты, в петлице — скромная бутоньерка. Волосы причёсаны, на лице — лёгкий румянец, словно он и правда ожил после их разговора.       — Идём? — спросил он, подавая Мите пальто.       — Идём, — кивнул тот, поднимаясь. Они вышли на Большую Морскую. Ветер с Невы пробирал до костей, но Берестов, казалось, не замечал холода. Он шагал быстро, легко, почти весело, и Митя едва поспевал за ним, думая о том, как странно всё складывается. Он, Митя Хлыстов, бывший беспризорник, вор и шулер, идёт ужинать в дорогой ресторан с настоящим князем, который смотрит на него с обожанием и благодарностью. Сцена, достойная пера какого-нибудь писателя, не иначе. Ресторан на Мойке оказался и правда тихим и приличным. Небольшой зал, мягкий свет, белые скатерти, серебряные приборы. Публика — солидная, без крикливых купчих и пьяных офицеров. Берестова здесь, видимо, знали — метрдотель проводил их к лучшему столику, у окна, зашторенного тяжёлым бархатом, и принял заказ почтительно, с полупоклоном.       — Что будешь? — спросил Берестов, раскрывая меню.       — На твой вкус, — пожал плечами Митя. — Я в этих делах не силён. Водка, селёдка, щи — вот моя еда. Князь усмехнулся, покачал головой.       — Сегодня попробуешь кое-что другое. Доверься мне. Он сделал заказ — по-французски, быстро и уверенно. Митя разобрал только «бордо» и что-то про устрицы, остальное прошло мимо ушей. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и разглядывал зал, запоминая лица, выходы, расположение окон. Привычка, выработанная годами жизни на улице — всегда знать, куда бежать, если вдруг припрет. Ужин оказался долгим и на удивление приятным. Устрицы, которых Митя никогда раньше не пробовал, скользнули в горло легко, оставив солоноватый привкус моря. Рыба под белым соусом таяла на языке. Вино было терпким, согревающим. Берестов почти не ел, только пил вино и смотрел на Митю — не жадно, не навязчиво, а как-то очень уж тепло. Так смотрят на близкого человека, с которым хорошо просто молчать, не изображая из себя никого лишнего. Разговор тёк сам собой — о пустяках, о погоде, о театре, о книгах. Берестов рассказывал о своей библиотеке в имении под Тверью, о редких изданиях, которые собирал ещё его отец. Митя слушал, кивал, вставлял короткие реплики. Врать почти не приходилось — князь, казалось, был рад просто говорить, не ожидая глубоких ответов. К концу ужина, когда подали кофе и ликёр, Берестов вдруг замолчал, покрутил в пальцах рюмку и поднял глаза на Митю.       — Дмитрий, — сказал он негромко. — Я хочу тебе кое-что предложить. Митя внутренне подобрался, но лицо осталось спокойным.       — Слушаю.              — У меня есть одно дело. Вернее, не дело — так, небольшая поездка. Мне нужно съездить в имение под Тверью, проверить, как там идут дела, повидать матушку. Я езжу туда каждый год, обычно один. Но в этот раз… — он замялся, отвёл взгляд. — В этот раз я хотел бы, чтобы ты поехал со мной. Если, конечно, у тебя нет других планов. Митя молчал, переваривая услышанное. Поездка в имение. Под Тверь. Туда, где, если верить слухам, пропал тот самый денщик. В логово зверя, в самое сердце его владений. Это было опасно. Очень опасно. Но вместе с тем — невероятно заманчиво. В имении наверняка есть, чем поживиться. Деньги, драгоценности, что-то ценное, что можно унести с собой, когда придёт время бежать.       — Это неожиданно, — сказал он наконец. — Я, честно говоря, не думал… А надолго?       — На неделю, может, на две. Как пойдёт. Дорога неблизкая, но я беру хороший экипаж, доедем с комфортом. Сейчас, правда, не лучшее время для путешествий — ноябрь, слякоть, — но я к ней уже привык. А ты? Митя пожал плечами.       — Я человек военный, к трудностям привычный. Дело не в дороге. Дело в том, что мне неловко, как бы это… Ну, стеснять тебя. Да и перед твоей матушкой неудобно.       — Пустое, — Берестов махнул рукой. — Матушка будет только рада. Она давно говорит, что я слишком замкнут, слишком одинок. Увидит, что у меня появился друг — порадуется. А дом большой, места хватит всем. Он смотрел на Митю с надеждой, почти умоляюще. И Митя вдруг понял, что это не просто приглашение. Это явно была либо проверка, либо шаг навстречу. А возможно, и то, и другое. Князь хочет показать ему свою жизнь, свой дом, свою семью. Хочет впустить его в самое сокровенное. И если Митя откажется сейчас — всё, игра окончена. Берестов закроется, отдалится, и вытянуть из него деньги станет в разы сложнее.       — Хорошо, — сказал он, глядя князю прямо в глаза. — Я поеду. Лицо Берестова осветилось такой искренней, такой мальчишеской радостью, что Митя на мгновение почувствовал укол совести. Всего на мгновение — а потом привычно задавил его, засунул глубоко внутрь, туда же, куда прятал все прочие ненужные чувства и принципы.       — Вот и славно, — сказал князь, поднимая рюмку с ликёром. — Тогда — за путешествие?       — За путешествие, — кивнул Митя, выпив содержимое рюмки залпом. Поздно вечером, простившись с Берестовым у подъезда его дома, Митя шагал по тёмной Большой Морской и все думал. Имение под Тверью. Дом, где живёт мать. Дом, где пропал денщик. Дом, полный денег, драгоценностей, тайн. Он едет туда добровольно, по приглашению хозяина. Едет как друг, как почти родной человек. И никто — ни сам Берестов, ни его мать, ни прислуга — не заподозрит в нём врага. Потому что враг не стал бы так открыто и честно принимать дружбу, не стал бы говорить слова поддержки, не стал бы соглашаться на поездку. Ветер швырнул в лицо пригоршню ледяной крупы — не то снега, не то дождя, — и Митя поднял воротник, закурил, пряча папиросу в ладони, и усмехнулся.       — Ну, ваше сиятельство, — пробормотал он себе под нос. — Поглядим, что у вас там за имение. И так ли страшен черт, как все вокруг его малюют? Он свернул на Лиговку и зашагал к дому, предвкушая скорую дорогу и всё, что за ней последует.