Карта бита

      Возвращение в Петербург вышло скомканным и торопливым, словно сам город не хотел принимать их обратно. Едва карета остановилась у дома Елисеева, как Берестова закружило, завертело в водовороте дел. Штаб, бумаги, отчёты, бесконечные визиты к каким-то чиновникам, заседания, обеды с нужными людьми, ужины с ненужными, но обязательными. Он возвращался домой поздно, падал в кровать без сил, а утром снова исчезал, едва успев выпить чашку кофе. Митю он почти не видел. Тот жил своей жизнью — снял комнату где-то на Лиговке, изредка заходил, оставлял записки у швейцара: «Был, не застал, зайду позже» или просто «Жду вестей». Берестов читал их, аккуратно складывал в ящик стола и ничего не отвечал. Не потому, что не хотел, — просто не знал, что сказать. После той ночи в имении между ними повисло что-то недосказанное и неопределённое. Он любил этого человека — любил до дрожи, до безумия, до готовности встать перед ним на колени или сделать все, что он только пожелает. Но он совершенно не знал, кто этот человек и что он из себя представляет в обычной жизни. Дмитрий Сергеевич Лыков, отставной поручик — это лишь звание, но должно же быть у того хоть что-нибудь за душой. Впрочем, об этом Берестов не спрашивал — боялся. Боялся, что правда разрушит то хрупкое, что возникло между ними. И правда пришла. Как всегда, неожиданно и безжалостно. Был вечер. Берестов возвращался из штаба пешком — решил отпустить экипаж, дабы немного привести свои мысли в порядок. Погода стояла славная, сыпал мелкий снег, который тут же таял, едва успевая коснуться дороги. Он шёл, подняв воротник шинели, и думал о том, что надо бы зайти в трактир на Мойке, выпить рюмку водки, согреться. Мысли о Мите не отпускали — где он, что с ним, почему не заходил уже несколько дней. Может, случилось что? Может, заболел? Может, просто надоело ждать, пока князь соизволит выкроить для него время в своём расписании? Берестов уже взялся за ручку трактирной двери, когда она вдруг распахнулась изнутри и на него буквально вылетело человеческое тело, он едва успел отшатнуться. Тело — это был мужчина в разодранной рубахе, с окровавленным лицом и сбитыми костяшками, — пролетело мимо, врезалось в фонарный столб и, выругавшись в голос, развернулось к двери, из которой уже выскакивали ещё двое — трактирный вышибала и какой-то мужик в поддёвке.       — Попадись мне только ещё раз, гнида! — орал мужик в поддёвке, потрясая кулаком. — Всю рожу расквашу, шулер проклятый!       — Да пошёл ты к черту, сука слепая! — огрызнулся окровавленный, сплёвывая на мостовую. — Не мухлюй в следующий раз, паскуда, тогда и выигрывать будешь! Берестов замер. Голос моментально прожёг сознание. Хрипловатый, с лёгкой насмешкой, с уличными интонациями, которые так не вязались с образом отставного поручика, но которые он всегда списывал на армейскую простоту. Теперь всё встало на свои места. И эта рубаха — не сюртук, не жилетка, а дешёвая ситцевая рубаха, разорванная на груди, и эти сбитые, окровавленные кулаки, и это лицо — с разбитой губой, с кровью из носа, со злым, пьяным прищуром голубых глаз.       — Дмитрий? — выдохнул Берестов, сам не веря, что произносит это имя. Человек у фонарного столба обернулся. Глаза его расширились, в них мелькнуло нечто похожее на ужас, на стыд, на отчаяние — и тут же погасло, сменившись привычной нагловатой усмешкой. Он вытер кровь с губы тыльной стороной ладони, сплюнул ещё раз и развёл руками.       — Ну, здравствуй, ваше сиятельство. Вот мы и встретились. Без масок, так сказать. Берестов смотрел на него и не узнавал. Вернее, узнавал — и от этого было только больнее. Перед ним стоял не Дмитрий Сергеевич Лыков, отставной поручик, его друг, его… кто? Перед ним стоял чужой человек. Уличный босяк, шулер, драчун, пьяница. Человек, который смотрел на него с вызовом и в то же время — с затаённым страхом. Словно нарушитель, что ждал приговора.       — Пойдём, — сказал Берестов глухо. — Не здесь. Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Слышал за спиной шаги — Митя шёл следом, спотыкаясь, что-то бормоча себе под нос. Они дошли до дома Елисеева в полном молчании. Швейцар, увидев князя в сопровождении окровавленного оборванца, вытаращил глаза, но ничего не сказал — только посторонился, пропуская их внутрь. В квартире Берестов молча снял шинель, прошёл в гостиную, зажёг лампу. Митя остановился в дверях, не решаясь войти. Он выглядел жалко — разбитое лицо, разорванная рубаха, дрожащие руки. От него разило перегаром и уличной грязью.       — Садись, — сказал Берестов, указывая на кресло. Митя сел — осторожно, словно боялся испачкать обивку. Берестов опустился в кресло напротив, закурил. Руки его дрожали, но лицо оставалось спокойным. Только глаза — тёмные, глубокие — выдавали бурю, кипевшую внутри.       — Рассказывай, — сказал он ровно. Митя молчал долго, глядя в пол. Потом поднял голову, встретил его взгляд. В голубых глазах не было ни наглости, ни вызова — только усталость и странная, горькая обречённость.       — Что рассказывать-то? Ты и так всё видел. Нет никакого Дмитрия Сергеевича Лыкова. Есть Митя Хлыстов. Беспризорник, вор, шулер. Вырос на Сенной, в приюте, потом на улице. Никогда не служил, ни в какой артиллерии, нигде. Всё, что ты обо мне знаешь — ложь. От первого до последнего слова. Он замолчал, перевёл дыхание. Берестов слушал, не перебивая, только пальцы его, сжимавшие папиросу, побелели.       — Я увидел тебя тогда, на Большой Морской, — продолжал Митя. — В экипаже. Такого холёного, богатого, из другого мира. И подумал: вот он, мой шанс. Втереться в доверие, стать другом, а потом… Потом взять, что плохо лежит, и исчезнуть. Деньги, драгоценности — что угодно. Я не думал, что всё так обернётся. Не думал, что ты окажешься… таким. Не думал, что я сам запутаюсь. Он снова замолчал, потёр разбитую скулу, поморщился.       — Сегодня я сорвался. Денег не было, жить не на что, ты занят, меня будто и нет вовсе. Пошёл в «Яму», решил сыграть по-старому. Ну и… сам видишь. Мужик попался нервный, решил, что я мухлюю. Да, чего греха таить, я мухлевал, чего уж теперь. Вот и получил. Он усмехнулся — криво, невесело, — и развёл руками.       — Так что вот. Теперь ты знаешь правду. Знаешь, что я, по сути-то своей, никто и звать меня никак. Что я никчёмное создание, грязь из-под ногтей. И что? Неужели твоё отношение ко мне изменилось? Неужели для тебя так важно, кто я? Он смотрел на Берестова с вызовом, но страха внутри не было — всего его затмевал градус, от выпитой на голодный желудок дрянной водки. Берестов молчал. Он сидел, глядя на Митю, и чувствовал, как внутри всё рушится. Не дом, не стены — что-то более важное. То, что он строил все эти недели, — доверие, близость, надежду на то, что в его жизни наконец появился человек, которому он не безразличен. Всё это оказалось ложью. Искусной, талантливой, но ложью. Он, Андрей Берестов, князь, офицер, потомственный дворянин, оказался всего лишь добычей. Кошельком на ножках. Средством для достижения цели. Он вспомнил ту ночь в имении. Вспомнил, как стоял перед Митей на коленях, как отдавал всего себя без остатка. Вспомнил, как смотрел на него — с нежностью, с обожанием, с надеждой. И всё это время Митя… Митя просто ждал момента, чтобы взять деньги и сбежать. Что-то внутри него оборвалось. Не сердце — сердце продолжало биться, глупое, живое. Оборвалось что-то другое. Какая-то струна, которая звенела все эти недели, не давая покоя, заставляя верить, надеяться, любить. Он поднял глаза на Митю. Тот сидел, развалившись в кресле — наглый, побитый, пьяный — и ждал ответа.       — Дурак ты, — сказал Берестов негромко. Голос его прозвучал ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии было что-то страшное. — Вот ты кто. Митя вздрогнул, словно от пощёчины.       — Я готов был полюбить тебя любым, — продолжал Берестов, голос его начал дрожать. — Любым, слышишь? Хоть босяком, хоть вором, хоть шулером. Мне было плевать на твоё происхождение, на твоё прошлое, на всё. Я видел в тебе человека. Живого, настоящего, сложного. Я верил тебе. Я… я душу тебе открыл. Всю, без остатка. А ты… ты пришёл в мою жизнь ради денег. Он замолчал, перевёл дыхание. В горле стоял ком, глаза жгло, но он не позволял себе заплакать. Не сейчас. Не перед ним.       — Ты хоть понимаешь, что ты наделал? — спросил он тихо. — Ты не просто обманул меня. Ты растоптал то, что между нами было. То, что могло быть. Я ведь… я ведь действительно тебя любил. Не Лыкова. Тебя. Настоящего. А ты даже не дал мне шанса узнать тебя по-настоящему. Ты продолжал врать до самого конца. Митя сидел, глядя на него в упор. Плечи его расслабленно поникли, руки безвольно лежали на груди. Он не оправдывался, не спорил. Просто слушал. Слушал и молчал.       — Что мне теперь делать с этим? — продолжал Берестов, глядя в тёмное окно. — Как мне жить, зная, что всё, что было между нами — ложь? Что каждый твой взгляд, каждое слово, каждое прикосновение — всё было игрой? Что та ночь в имении… — он осёкся, не в силах продолжать. В комнате повисла тишина. Где-то внизу, на улице, проехала пролётка, цокнули копыта по мостовой. В камине потрескивали дрова. Часы на каминной полке мерно тикали, отсчитывая секунды. Митя поднял голову. Лицо его было разбито, губа распухла, под глазом наливался синяк. Но глаза — голубые, ясные, несмотря на выпитое — смотрели прямо, без страха.       — Хочешь правду? — спросил он хрипло. — Настоящую правду? Без вранья? Берестов молча кивнул.       — Я запутался, Андрей. — Митя произнёс это имя впервые за весь вечер, и оно прозвучало странно, непривычно, почти интимно. — Да, я пришёл к тебе за деньгами, врать не буду. Но потом… потом что-то во мне сломалось. Я не знаю, когда именно. Может, в тот вечер, когда ты впервые посмотрел на меня так… по-особенному. Может, когда пригласил в имение. Может, когда плакал у меня на плече. Я не знаю. Но я перестал видеть в тебе просто богатого человека, я каждый раз ненавидел себя за то, что продолжаю тебя обманывать. Я ведь просто… Я хотел быть рядом. Без всего. Без планов, без целей. Просто быть. Он замолчал, перевёл дыхание.       — Я не говорил тебе правду, потому что боялся. Боялся, что ты отвернёшься, что посмотришь на меня вот так, как сейчас — и отвернёшься. А я… я не хотел тебя терять. Глупо, да? Вор, шулер, босяк — и вдруг такие чувства. Но это правда. Такая, какая она есть, другой у меня нет. Митя замолчал, глядя на Берестова с какой-то отчаянной, обречённой надеждой. Словно ждал чуда. Словно верил, что князь, которого он обманул, предал, использовал, сможет его простить. Берестов смотрел на него и молчал. Внутри него боролись два чувства — боль от предательства и что-то ещё. Что-то, что не давало ему просто встать и уйти. Что-то, что заставляло смотреть на этого разбитого, пьяного, жалкого человека и видеть в нём не врага, не обманщика, а… Дмитрия. Того Дмитрия, который гладил его по голове в библиотеке, который сказал: «Я не уйду», который в ту ночь в имении смотрел на него с такой нежностью, что у Берестова перехватывало дыхание. Неужели это тоже было ложью? Неужели можно так играть? Так убедительно изображать то, чего нет и никогда не было всерьез?       — Я не знаю, что тебе ответить, — сказал наконец Андрей. — Не знаю, смогу ли я тебе верить. После всего, что произошло. Но я знаю одно: ты не грязь. Ты не никчёмное создание. Ты человек. Запутавшийся, наломавший много дров, но человек. И я… я не могу просто взять и вычеркнуть тебя из своей жизни. Не могу. Не поверишь, пробовал — не получается. Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном падал мокрый снег, фонари горели тусклыми жёлтыми пятнами, город жил своей жизнью, не замечая, что в квартире на Большой Морской только что разбилось чьё-то сердце.       — Иди домой, Дмитрий, — сказал он, не оборачиваясь. — Приведи себя в порядок. Выспись. А завтра… завтра поговорим. Если захочешь. За спиной послышался скрип кресла, шаги. Потом тихий голос:       — Я приду. Обязательно приду, слышишь? Хлопнула входная дверь, Берестов остался один. Он стоял у окна, смотрел на падающий снег и чувствовал, как по щекам катятся слёзы — впервые за долгое время. Он не вытирал их. Просто стоял и плакал — молча, беззвучно, как плачут мужчины, которых жизнь научила прятать боль глубоко внутри. А где-то на улице, под мокрым снегом, шагал Митя Хлыстов — с разбитым лицом, с болью в груди, с надеждой на завтрашний день. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли Берестов его простить. Но он знал одно: он придёт завтра. Обязательно придёт. Потому что впервые в жизни ему, кажется, действительно было, что терять.