Карта бита

      На следующий день Митя не пришёл. Берестов прождал до вечера, сидя в гостиной с книгой, которую не читал, и с чашкой остывшего чая, к которой не притрагивался. Он ловил каждый звук с лестницы, каждый скрип половиц в коридоре, каждый стук входной двери. Но Митя не появился. Князь не спал почти всю ночь, ворочаясь в постели, вставал, курил у окна, снова ложился. Он прокручивал в голове вчерашний разговор, каждое слово, каждый жест, каждую паузу. «Я приду. Обязательно приду, слышишь?» Слышал. Верил. И ждал. На второй день он заставил себя выйти из дома. Поехал в штаб, отсидел заседание, подписал какие-то бумаги, ответил на письма. Всё это он делал механически, словно заводная кукла, не вникая в суть, не запоминая лиц и имён. Мысли его были далеко — в той комнате на Лиговке, где, возможно, сейчас лежал на кровати Митя и смотрел в потолок, не решаясь сделать шаг навстречу. К вечеру второго дня Берестов не выдержал. Он оделся, вызвал экипаж и поехал на Лиговку. Адреса он не знал — только название улицы, который ему бегло сообщил Митя. Пришлось опрашивать дворников, совать им целковые, описывать приметы: русый, голубые глаза, усы, бородка, среднего роста, крепкий, похож на отставного военного, но не военный. Дворники пожимали плечами, качали головами, прятали деньги в карманы и ничего не говорили. Он уже собирался уезжать, когда из подворотни ближайшего дома вышла толстая баба в засаленном переднике — видимо, хозяйка. Услышав описание, она кивнула, поджала губы и сказала:       — Есть такой. Третий день из комнаты не выходит. Водку жрёт, как лошадь. Вы бы, барин, забрали его, что ли. А то помрёт ещё, а мне отвечай потом. Берестов сунул ей ещё целковый и поднялся по тёмной лестнице на самый верх. Дверь в каморку была не заперта — просто прикрыта. Он толкнул её и вошёл. В комнате было темно, душно, пахло перегаром, табаком и немытым телом. На узкой кровати, застеленной скомканным одеялом, лежал Митя. Он был в той же разодранной рубахе, что и позавчера, только теперь она была ещё грязнее. Лицо его осунулось, заросло щетиной, под глазами залегли чёрные тени. Разбитая губа распухла ещё больше, синяк под глазом налился фиолетовым. На полу у кровати стояла пустая бутылка из-под дешёвой водки и валялась смятая папиросная пачка. Он не спал. Просто лежал, уставившись в потолок, и даже не повернул головы, когда Берестов вошёл внутрь его комнаты.       — Дмитрий, — позвал князь негромко. Митя моргнул, но не пошевелился.       — Зачем пришёл? — спросил он хрипло. Голос его был сухим, надтреснутым, словно он не разговаривал уже несколько дней. — Посмотреть на падшего? Порадоваться, что вовремя узнал правду и не вляпался? Берестов ничего не ответил. Он подошёл к окну, отдёрнул занавеску, впуская в комнату серый ноябрьский свет. Потом сел на единственный стул — колченогий, с продавленным сиденьем — и закурил.       — Ты обещал прийти, — сказал он, глядя на Митю. — Я ждал.       — Я передумал, — буркнул тот, отворачиваясь к стене. — Понял, что нечего мне тебе сказать. Ты всё правильно вчера говорил. Я — дурак. Пришёл в твою жизнь за деньгами, а нашёл… сам не знаю, что. И испугался. Испугался, что это всё по-настоящему. Что ты — по-настоящему. Что я сам — по-настоящему. А я не умею по-настоящему, понимаешь? Вся моя жизнь — игра и притворство. Я другого не знаю. Он замолчал, в комнате повисла тишина. Берестов курил, глядя на его сгорбленную спину, на острые лопатки, проступающие сквозь тонкую ткань рубахи, на спутанные русые волосы. Ему хотелось подойти, сесть рядом, обнять, прижать к себе, но он не двигался. Боялся спугнуть. Боялся, что Митя снова закроется, оттолкнёт, убежит.       — Знаешь, Дмитрий, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова. — Я много думал эти два дня. О тебе. О себе. О нас. И понял одну вещь. Митя не ответил, но Берестов видел, как напряглись его плечи.       — Я понял, что мне не важно, кто ты, — продолжал князь. — Не важно, как тебя зовут на самом деле. Не важно, где ты вырос и чем занимался. Всё это — шелуха. Внешнее. А важно то, что внутри. То, что я видел в тебе все эти недели. То, что чувствовал, когда ты был рядом. Он затянулся, выпустил дым, посмотрел на тлеющий кончик папиросы.       — Ты говоришь, что вся твоя жизнь — игра. Но та ночь в имении… разве это было враньё? То, как ты смотрел на меня? То, как гладил по голове? То, как сказал: «Я не уйду»? Митя молчал. Берестов продолжал:       — Я не верю, что это можно сыграть. Не верю, что можно так убедительно изображать нежность, заботу, принятие. Ты можешь обманывать кого угодно, Дмитрий. Можешь обманывать весь мир. Но себя ты обмануть не сможешь. И меня… меня ты тоже не обманул. Я видел тебя настоящего. Там, у камина. Там, где ты держал меня за руку и говорил, что не осуждаешь. Он замолчал, затушил папиросу о край пепельницы и поднялся со стула. Подойдя к кровати, он сел на край, осторожно положил ладонь на Митино плечо. Тот вздрогнул, но не отстранился.       — Я не знаю, что будет дальше, — сказал Берестов тихо. — Не знаю, сможем ли мы… сможешь ли ты. Но я знаю одно: я не хочу тебя терять. Не хочу, чтобы ты исчез из моей жизни. Ты стал мне… родным. Понимаешь? Родным. А родных не бросают. Даже если они врут. Даже если они приходят за деньгами, а остаются за чем-то… возможно куда более ценным. Митя медленно повернулся. Лицо его было мокрым от слёз — он плакал беззвучно, одними глазами, и от этого было ещё тяжелее. Разбитая губа дрожала, синяк под глазом делал его похожим на побитую собаку. Он смотрел на Берестова и молчал, не в силах вымолвить ни слова.       — Поедем домой, Дмитрий, — сказал князь мягко. — Ко мне. Приведёшь себя в порядок, поешь, выспишься. А потом… потом будем думать, как жить дальше. Митя всхлипнул, зажмурился, уткнулся лицом в подушку. Плечи его затряслись.       — За что ты так со мной? — выдохнул он глухо. — За что? Я же… я же тебя предал. Обманул. Использовал. А ты…       — А я тебя люблю, — ответил Берестов просто. — Таким, какой ты есть. Грязным, пьяным, побитым, запутавшимся. Любым. Я же сказал: я готов полюбить тебя любым. И я люблю. Вопреки всему. Вопреки логике, здравому смыслу, мнению света. Люблю — и ничего не могу с этим поделать. Митя затих. Лежал долго, не шевелясь, уткнувшись в подушку. Потом медленно сел, вытер лицо рукавом рубахи, поднял на Берестова красные, опухшие глаза.       — Я не знаю, смогу ли я, — сказал он хрипло. — Не знаю, умею ли я любить. Я никогда… никого. Но я хочу попробовать. С тобой. Если ты ещё не передумал.       — Не передумал, — покачал головой Берестов. — И не передумаю. Он протянул ему руку. Митя посмотрел на неё, потом на его лицо, потом снова на руку. И взял. Осторожно, недоверчиво, словно боялся, что ладонь сейчас растает, окажется миражом. Но ладонь была тёплая, живая, настоящая. И он сжал её — крепко, до боли в костяшках, словно боялся, что его сейчас оттолкнут, прогонят как негодного дворового пса.       — Поехали, — сказал Берестов, поднимаясь и помогая ему встать. Митя поднялся, покачнулся — сказывались два дня пьянства и голода, — но устоял. Берестов поддержал его под локоть, не давая упасть. Они вышли из каморки, спустились по тёмной лестнице, прошли мимо хозяйки, которая проводила их долгим, понимающим взглядом. На улице их ждал экипаж. Митя забрался внутрь, сел, привалился к мягкой спинке, закрыл глаза. Берестов сел рядом, постучал тростью в потолок, и карета тронулась. Ехали молча. Митя то ли спал, то ли просто лежал с закрытыми глазами, изредка вздрагивая, когда карету подбрасывало на ухабах. Берестов смотрел на него и думал о том, как странно всё сложилось. Он, князь, офицер, потомственный дворянин, везёт к себе домой уличного босяка, вора и шулера. Везёт не для того, чтобы сдать в полицию или прочитать мораль. Везёт, потому что любит. Потому что не может иначе. Потому что этот босяк стал ему дороже всех титулов, денег и положения в обществе вместе взятых. Дома он сам помог Мите раздеться, усадил в кресло у камина, велел лакею принести горячей воды, чистую рубашку, ужин. Митя сидел, откинувшись на спинку, и молча смотрел в огонь. Он был похож на человека, который только что выбрался из кораблекрушения — опустошённый, вымотанный, но живой. Когда принесли воду и чистую одежду, Берестов отпустил лакея, сам смочил полотенце и принялся осторожно обтирать Митино лицо. Тот морщился, когда полотенце касалось разбитой губы и синяка, но не жаловался. Только смотрел на Берестова — долго, изучающе, словно видел впервые.       — Зачем ты это делаешь? — спросил он наконец.       — Потому что хочу, — ответил Берестов, не прекращая своего занятия. — Потому что мне приятно о тебе заботиться. Потому что ты мой… мой человек. И я не могу иначе. Митя усмехнулся — криво, из-за разбитой губы, — но в глазах его мелькнуло что-то тёплое.       — Мой человек, — повторил он задумчиво. — Звучит непривычно.       — Привыкай, — сказал Берестов, откладывая полотенце и беря чистую рубашку. — Теперь это надолго. Он помог Мите переодеться, потом усадил за стол, подвинул тарелку с горячим супом. Митя ел жадно, давясь, словно боялся, что еду сейчас отберут. Берестов сидел напротив, пил чай и смотрел на него. На душе у него было странно — боль от предательства ещё не прошла, но к ней потихоньку примешивалось что-то новое. Надежда, вера и уверенность в том, что они справятся, что всё непременно будет хорошо. После ужина он отвёл Митю в спальню, уложил в свою постель — впервые, по-настоящему, не как гостя, а как… кого? Любовника? Друга? Родного человека? Он не знал, как назвать, но это было и не важно.       — Спи, Дмитрий, — сказал он, укрывая его одеялом. Митя уже закрывал глаза, но вдруг снова открыл их, поймал Берестова за руку.       — Митя, — произнес тот тихо.       — Что?       — Называй меня Митей… Берестов улыбнулся, поцеловал его в лоб — легко, почти невесомо:       — Доброй ночи, Митя. Я буду рядом. Хлыстов кивнул, закрыл глаза и почти сразу провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на забытьё. Берестов ещё долго сидел рядом, держа его за руку, и смотрел на умиротворённое, несмотря на синяки и ссадины, лицо. Он думал о том, что жизнь — странная штука. Можно родиться князем, носить мундир, вращаться в высшем свете — и быть бесконечно одиноким. А можно найти родную душу в уличном босяке, воре и шулере. И это будет самое большое счастье.