Картина карантина от Квентина Тарантино

В палате интенсивной терапии пахло антисептиком и озоном от работающего аппарата ИВЛ. Костя сидел на жёстком больничном стуле у кровати сына, сжимая его вялую горячую ладошку, и смотрел на монитор. Цифры прыгали, но главное — сатурация держалась на девяносто четырёх, давление стабилизировалось на ста на шестидесяти, пульс замедлился до ста десяти. После плазмафереза Илья спал — глубоким, тяжёлым сном, но спал, и это уже было победой. Костя не шевелился. Он боялся отпустить руку сына, словно его прикосновение могло удержать мальчика на этом свете. Глупость, конечно. Он — хирург и прекрасно знал, что жизнь пациента зависит от катетеров, инфузоматов и правильно подобранной терапии, а не от отцовской ладони. Но сейчас, в этой полутьме, под мерный писк приборов, ему было плевать на науку. Дверь палаты приоткрылась бесшумно. Ира вошла — с планшетом в руках, в зелёном хирургическом костюме поверх блузки, с убранными в хвост волосами. Она бросила быстрый взгляд на монитор, потом на Илью, потом на Костю. В её глазах не было ни жалости, ни участия — только профессиональная сосредоточенность. Но Косте показалось, что он уловил что-то ещё. Тень. Отголосок. — Динамика положительная, — сказала она негромко, сверяясь с планшетом. — АЛТ снизился до восьмисот двадцати, АСТ — до шестисот. Креатинин в норме, диурез восстановился. Тромбоциты поднялись до восьмидесяти тысяч. Будем продолжать плазмаферез завтра утром. Костя кивнул, не отрывая взгляда от лица сына. — Спасибо, — произнёс он хрипло. — За всё. Я вчера... погорячился. — Вы имели право. На эмоции. Главное, что Илья стабилен. Она говорила ровно, без интонаций, как диктовала историю болезни. Костя наконец повернулся к ней. — А вы? Вы имеете право на эмоции? Или только мы, простые смертные? Ира выдержала его взгляд. — Я главврач. Мне нельзя. — Почему? — Потому что если я позволю себе сломаться, сломаются все, — она отвернулась к монитору, делая вид, что проверяет показатели. Но Костя заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих планшет. Снова эта броня. Только теперь он знал — за ней что-то есть. Что-то хрупкое. Что-то, что она прячет даже от себя. Ира вышла из палаты так же бесшумно, как вошла. Костя снова повернулся к сыну, но в голове застряла мысль: «Что с тобой делает твой муж, Ирина Алексеевна? И почему ты позволяешь ему это делать?» --- В кабинете главврача Ира опустилась в кресло и потёрла виски. Головная боль, поселившаяся где-то в затылке ещё утром, теперь пульсировала тупой, навязчивой болью. Она потянулась к ящику стола, где лежал блистер с ибупрофеном, но телефон зазвонил раньше. — Павлова слушает. — Ирина Алексеевна, это Соболев из токсикологической лаборатории, — голос в трубке звучал взволнованно. — У нас предварительные результаты по газу хроматографии и масс-спектрометрии. — Говорите. — В крови пациентов обнаружены следы двух токсинов одновременно. Первый — палитоксин, второй — сигуатоксин. Концентрации небольшие, но достаточные для клинической картины. Это микс-интоксикация. Редчайший случай — в литературе описано всего несколько эпизодов, и все в Юго-Восточной Азии. Ира закрыла глаза. Палитоксин и сигуатоксин. Оба — продукты морских микроорганизмов. Оба — без специфических антидотов. Лечение только симптоматическое: поддержание гемодинамики, ИВЛ, плазмаферез для удаления токсина из плазмы. И время. — Антидотов нет? — уточнила она, уже зная ответ. — Нет. Есть экспериментальные данные по применению маннитола при сигуатере, но эффективность не доказана. Плазмаферез — это лучшее, что вы можете сделать. И мониторинг. — Спасибо, Соболев. Пришлите заключение официально. Она положила трубку и несколько секунд сидела неподвижно. С одной стороны — облегчение: диагноз ясен, протокол лечения выбран верно. С другой — страх: антидота нет, и единственное, что она может дать своим пациентам, — это время и поддержку. Для кого-то этого хватит. Для кого-то — нет. «Для Ильи должно хватить. Должно». Телефон зазвонил снова. На этот раз — Минздрав. — Ирина Алексеевна, сформирована бригада специалистов. Токсиколог, эпидемиолог, инфекционист. Завтра в девять утра будут у вас. Обеспечьте доступ в карантинную зону. — Обеспечу, — ответила она коротко и положила трубку. Завтра в девять. Значит, у неё есть ещё одна ночь, чтобы сделать всё возможное. --- В ординаторской пахло гречкой с тушёнкой. Куликов восседал на кушетке, скрестив ноги по-турецки, и священнодействовал над вскрытой банкой консервов. Усова сидела напротив, поджав губы, но с любопытством наблюдала за процессом. — Константин Германович! — возопил Куликов, завидев Костю в дверях. — Присоединяйтесь к трапезе! У нас сегодня деликатесы: гречка с тушёнкой, компот из сухофруктов, хлеб с маслом и даже солёный огурец — лично у Фаины Игоревны из закромов выпросил. Почти мишленовский ресторан, только звёзд не хватает. — Звёзды у тебя в глазах, Куликов, когда ты на молоденьких медсестёр смотришь, — проворчала Усова, но беззлобно. — Фаина Игоревна, побойтесь бога! Я на вас смотрю исключительно! Вы у нас звезда первой величины, светоч отечественной медицины, муза санитаров и гроза нерадивых ординаторов! — Балабол, — Усова фыркнула, но щёки её порозовели. — Ладно уж, ешь давай, пока не остыло. А то разливаешься тут, как соловей. Костя взял тарелку, сел на свободную кушетку. Есть не хотелось, но он заставил себя проглотить несколько ложек — Куликов прав, нужны силы. В голове крутилась мысль об Ире. Она опять не ела. Он видел это по её лицу, по тому, как она сжимала планшет, по синеве под глазами. — Сергей Анатольевич, — спросил он, — а яблоки у нас ещё есть? В прошлый раз в буфете видел. — Яблоки? — Куликов оживился. — Обижаете, Константин Германович! У меня НЗ — на случай ядерной войны. Красные, сладкие. Вам зачем? Для Илюши? — Для Ирины Алексеевны, — ответил Костя, не подумав. В ординаторской повисла тишина. Куликов переглянулся с Усовой. — Для Ирины Алексеевны, — медленно повторил он. — Яблочки. Ну-ну. — Что «ну-ну»? — Костя нахмурился. — Ничего, ничего, — Куликов поднял руки в примирительном жесте. — Просто... я за три года работы в Склифе ни разу не видел, чтобы кто-то носил Железной Леди яблоки. Вы первопроходец. Вам памятник надо ставить. Или психушку вызывать. Усова хмыкнула. — А по-моему, хорошее дело. Женщина она, конечно, строгая, но справедливая. И уставшая — вон, круги под глазами, как у панды. Может, хоть яблоко съест. Ей полезно. Костя ничего не ответил. Он доел гречку, взял из Куликовского НЗ два красных яблока и булочку в упаковке и вышел. За спиной послышался шёпот Куликова: — Фаина Игоревна, спорим на ваш солёный огурец, что у них роман? — Типун тебе на язык, Куликов. У неё муж. И она его на дух не переносит, если ты не заметил. — Вот именно! А Лазарев — мужик видный, холостой, с ребёнком. Чем не партия? — Тьфу на тебя, сваха доморощенная. Ешь давай. Костя улыбнулся краем губ и пошёл в сторону палаты Ильи. --- Ира стояла у кровати Ильи, поправляя одеяло. Мальчик проснулся — глаза были мутными, но осознанными. Он увидел её и слабо улыбнулся. — Ирина Алексеевна... — голос был едва слышен. — А вы... блинчики мне ещё пожарите? Когда я выздоровлю? У Иры перехватило горло. Она сглотнула ком и заставила себя улыбнуться. — Обязательно. С вареньем. Как в прошлый раз. — Вы только папу не бросайте, ладно? — Илья смотрел на неё серьёзно, по-взрослому. — Он хороший. Просто ему одиноко. И вам, по-моему, тоже. Ира замерла. Откуда этот ребёнок знает? Что он видит? Что он понимает? — Спи, Илюша, — сказала она тихо, поправляя ему волосы. — Тебе надо отдыхать. Набираться сил. Она гладила его по голове, чувствуя, как внутри что-то дрожит. Маленький, беззащитный, чужой по крови, но такой родной по духу мальчик. Она не имела права привязываться к нему. Не имела права чувствовать то, что чувствовала. В дверях палаты возник силуэт. Костя. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на них. Ира резко выпрямилась, отдёрнула руку. — Я проверяла показатели, — сказала она сухо. — Всё в норме. И вышла из палаты, почти бегом. Костя догнал её в коридоре. — Ирина Алексеевна, постойте. Она остановилась, но не обернулась. — Что он вам сказал? — Ничего. Детские фантазии. — Он вас любит. И я... я благодарен вам. За него. За то, что вы сделали. Она резко повернулась. — Я сделала свою работу, Лазарев. Не больше. — Нет, — он покачал головой. — Вы сделали больше. Вы спасли моего сына. И... — он замолчал, подбирая слова. — И что? — в её голосе звенел вызов. — И вы спасаете меня. Даже если сами этого не хотите. Ира смотрела на него. В тусклом свете больничного коридора его лицо казалось усталым, но удивительно открытым. Он протянул ей руку — в ладони лежали два красных яблока и булочка. — Вы опять не ели, — сказал он просто. — Я помню, вы любите яблоки. Съешьте. Хотя бы это. Ира замерла. Он помнит. Откуда? Когда? Она не помнила, чтобы когда-то говорила ему о яблоках. Может, видела, как она ела их в буфете? Может, случайно заметил? Она медленно взяла одно яблоко. Их пальцы соприкоснулись. Тёплые. У него всегда были тёплые руки, даже в холодной операционной. Она не отдёрнула руку. Секунда. Две. — Спасибо, — сказала она тихо и ушла, сжимая яблоко в ладони. Костя остался стоять в коридоре, глядя ей вслед. --- Вечерний обход реанимации Ира проводила лично. Брагин шёл рядом, докладывая показатели. — Пациент С., сорок два года, третий сеанс плазмафереза. АЛТ снизился до трёхсот, креатинин в норме, диурез восстановлен. Прогноз благоприятный. Пациентка Д., двадцать девять лет, второй сеанс, динамика положительная, отёк лёгких купирован. Пациент В., пятьдесят шесть лет, состояние тяжёлое, без динамики. Печёночная недостаточность нарастает. Думаю, не вытянет. — Продолжаем терапию, — отрезала Ира. — Пока пациент жив — мы боремся. Брагин поджал губы. — Ирина Алексеевна, я вот что хотел спросить... Лазарев сегодня весь день у сына просидел. А кто за остальных пациентов отвечает? У нас тут тридцать человек, между прочим. Ира остановилась и медленно повернулась к Брагину. — За остальных пациентов отвечаю я. И вы, Олег Михалыч. А Лазарев имеет право быть с ребёнком, который находится в критическом состоянии. Или у вас есть возражения? Брагин отступил на шаг. — Нет, я просто... — Вот и просто, — оборвала Ира. — Продолжайте обход. Костя, стоявший поодаль у палаты Ильи, слышал этот разговор. Он ничего не сказал, только встретился взглядом с Ирой и коротко кивнул. Она не ответила, но ему показалось, что уголки её губ дрогнули. --- Поздний вечер. Ира сидела в кабинете, расстелив на диване плед. Спать здесь было неудобно, но уходить в ординаторскую к остальным она не хотела. Слишком много людей. Слишком много глаз. Ей нужно было побыть одной. Телефон завибрировал. Сообщение от Гены. «Я позвонил в Минздрав. Рассказал, что главврач Склифа скрывает правду о состоянии больницы и не справляется с ситуацией. Жди проверки. Ты сама этого хотела, Ира. Ты меня вынудила». Она читала эти строки, и внутри разливался холод. Он действительно это сделал. Он, её муж, человек, ради которого она когда-то пошла на преступление, сейчас готов был уничтожить её карьеру, её репутацию, всё, что она строила годами. Только чтобы доказать свою власть. Только чтобы она вернулась домой и снова стала послушной женой. Ира выключила телефон. Подошла к окну, посмотрела в темноту. В отражении увидела своё лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с заострившимися скулами. «Проверка? Пусть проверяют. Я сделала всё правильно. Я спасала людей. И буду спасать». Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Где-то на периферии сознания билась мысль: «А ты, Гена... ты мне больше не муж. Ты мне никто». Но в груди всё равно саднило. Потому что когда-то она его любила. Или думала, что любила. И эта любовь сейчас разъедала её изнутри, как кислота. Она сжала в ладони яблоко, которое так и не съела, и почувствовала, как по щеке скатывается одна-единственная слеза.