Картина карантина от Квентина Тарантино

Пробуждение было тяжёлым, словно Ира выныривала из вязкого, липкого сна, который не приносил отдыха. Диван в кабинете главврача никогда не предназначался для полноценного сна — жёсткий, короткий, с продавленными подлокотниками. Тело затекло, шею ломило, а во рту пересохло, будто она всю ночь дышала через открытый рот. Ира села, спустив ноги на пол. Несколько секунд просто сидела, глядя в одну точку — на стену напротив, где висел диплом о присвоении звания «Заслуженный врач Российской Федерации». Когда-то это звание казалось ей вершиной. Сейчас — просто бумажкой в рамке. Телефон лежал на столе экраном вверх. Ира потянулась к нему, разблокировала. Два новых сообщения от Гены. «Ира, у меня с утра давление 170 на 110. Ты хоть понимаешь, что я могу умереть, пока ты там играешь в героиню?» «И кофе сварить некому. Опять полуфабрикаты ел. Сердце трепещет. Ты об этом думаешь? Нет, ты о себе только думаешь. Как всегда». Она читала эти строки и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не боль. Не вина. Скорее — усталое, глухое раздражение. Он ни разу не спросил, как она. Ни разу за всё время карантина. Только требования, упрёки, манипуляции здоровьем. Кофе ему сварить некому. А то, что она спит на продавленном диване в кабинете и третьи сутки не выходит из больницы, где люди умирают от неизвестного токсина, — это его не волнует. «Он не изменился. Он никогда не изменится. И то, что он бросил меня двадцать пять лет назад... возможно, это было лучшее его решение. А я — влюблённая дура, которая не видела и не понимала ничего». Ира заблокировала телефон и пошла умываться. В зеркале туалета на неё смотрела чужая женщина. Бледная, с заострившимися скулами, с тёмными кругами под глазами, которые не брала даже самая плотная пудра. Волосы, собранные в хвост, потемнели от нехватки нормального мытья — за эти дни она лишь пару раз ополаскивалась под краном. Губы потрескались. В глазах — пустота. Она плеснула в лицо ледяной водой, растёрла щёки, заставила себя выпрямиться. — Соберись, — сказала она своему отражению. — Сегодня проверка. Ты справишься. Ты всегда справлялась. Мантра не работала. Где-то в груди уже зарождался знакомый холодок — предвестник. Но Ира запретила себе об этом думать. --- В палате интенсивной терапии Илья встретил отца осмысленным взглядом. Костя, вошедший с первыми лучами серого ноябрьского утра, сразу заметил разницу: вчера сын смотрел сквозь него, сегодня — на него. Это было крошечное, но такое важное улучшение. — Пап, — голос Ильи звучал слабо, но уже без той пугающей хрипоты. — Пить. Костя налил воды в поильник, поднёс к губам сына. Илья сделал несколько глотков, поморщился — видимо, во рту всё ещё был металлический привкус от лекарств, — но воду проглотил. — Как ты? — спросил Костя, садясь на стул и беря сына за руку. Ладошка была уже не такой горячей, как вчера, — температура спадала. — Голова кружится. И живот всё ещё болит. Но меньше. — Это хорошо. Очень хорошо. Ты идёшь на поправку. Илья помолчал, глядя в потолок. Потом снова повернулся к отцу. — Пап, а Ирина Алексеевна придёт? Костя усмехнулся про себя. Второй раз за два дня сын спрашивает о ней первой. — Придёт. Она всегда приходит. — Ты ей яблоко отдал? То, что я просил? — Отдал, — Костя кивнул. — Не знаю, ела ли она. Но взяла. — Она хорошая, — сказал Илья убеждённо. — Ты только не упусти её, ладно? А то вечно ты со своими операциями всё пропускаешь. Костя хотел ответить что-то про «не твоего ума дело», но осёкся. В конце концов, мальчик прав. Он вечно всё пропускает. И работу, и жену, и, кажется, саму жизнь. — Спи давай, — сказал он вместо этого. — Тебе надо отдыхать. Илья послушно закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным, глубоким. Костя ещё немного посидел рядом, глядя на спящего сына, потом тихо вышел. --- В ординаторской с утра царило оживление. Куликов, вооружившись одноразовой вилкой, священнодействовал над вскрытой банкой консервированных персиков — видимо, тоже из НЗ. Усова сидела напротив с кружкой растворимого кофе и наблюдала за ним с выражением брезгливого любопытства. — Слыхали? — Куликов поднял глаза на вошедшего Костю. — Из Минздрава едут. Целых три штуки. Прямо в карантин полезут. Смелые ребята. Или тупые. — Куликов, ты бы помолчал, — проворчала Усова. — Может, они в защитных костюмах приедут. Соображают, чай. — В костюмах — это ладно, — не унимался Куликов. — Лишь бы с пониманием. А то приедут, увидят, что мы тут спим на каталках, гречку с тушёнкой трескаем и персиками балуемся, и решат, что у нас тут санаторий. Профилакторий имени Склифосовского. Путёвки начнут продавать. Усова фыркнула. — У нас тут не санаторий, а филиал ада. Но ты прав — лучше бы им это понять сразу и без экскурсии. Костя налил себе кофе из общей кастрюльки (Дубровская где-то раздобыла кипятильник и теперь варила кофе на весь этаж). Куликов подмигнул ему: — Константин Германович, а вы к проверке готовы? Галстук одолжить? У меня есть с рыбками, очень солидный. На собеседование в Минздрав — самое то. Костя невольно хмыкнул. — Обойдусь, Сергей Анатольевич. Спасибо. Рыбок оставьте для особого случая. — Для особого случая у меня есть с пальмами, — серьёзно ответил Куликов. — Рыбки — это так, на каждый день. Усова закатила глаза, но промолчала. Костя сделал глоток обжигающе-горького кофе и подумал, что, несмотря ни на что, эти люди — его семья. Странная, шумная, порой невыносимая, но семья. --- Конференц-зал встретил Иру знакомым запахом казённой мебели и хлорки. Она вошла ровно в девять, как договаривались, и обнаружила там троих. Женщина лет пятидесяти, строгая, с острыми чертами лица и цепким взглядом — токсиколог, представилась как Вера Андреевна Соболева (однофамилица лаборанта, а может, и родственница). Мужчина лет сорока, с уставшими глазами и ранней сединой — эпидемиолог, представился Дмитрием Львовичем. И третий — чиновник лет сорока пяти, с холёным лицом, дорогим костюмом (как он умудрился сохранить его в карантинном шлюзе?) и неприятным, оценивающим взглядом. Представился Аркадием Эдуардовичем. — Ирина Алексеевна, — начал чиновник, едва она успела закрыть дверь, — нам поступил сигнал, что вы скрываете реальное положение дел. Что больница не справляется с ситуацией, карантин введён с нарушениями, персонал перегружен, а вы, как главврач, не принимаете адекватных мер. Ира выдержала его взгляд. Внутри всё сжалось, но внешне она осталась спокойной. — Сигнал поступил от моего мужа, Геннадия Ильича Кривицкого, — произнесла она ровно. — Который не имеет доступа в карантинную зону, не является сотрудником Склифа и не владеет информацией о реальном положении дел. Я готова предоставить полный отчёт. Протоколы лечения, результаты анализов, статистику по пациентам. Она положила на стол папку с документами. — На данный момент тридцать пять пострадавших. Девять в реанимации, пятеро на ИВЛ. Предварительный диагноз — микс-интоксикация палитоксином и сигуатоксином. Подтверждён лабораторно. Протокол лечения — экстракорпоральная детоксикация методом плазмафереза, симптоматическая терапия, поддержание витальных функций. Результаты: положительная динамика у семидесяти процентов тяжёлых пациентов. Один летальный исход в первые часы — пациент поступил в терминальной стадии полиорганной недостаточности. Токсиколог Вера Андреевна взяла папку, начала листать. Её брови поползли вверх. — Палитоксин и сигуатоксин одновременно? Вы уверены? В России зафиксировано всего два подобных случая за всю историю наблюдений. И оба — завозные, из Таиланда. И вы справляетесь плазмаферезом? — Да, — ответила Ира. — Антидотов не существует. Плазмаферез — единственный доказанно эффективный метод удаления токсинов из плазмы крови. Мы начали его в первые часы после поступления пациентов. Вера Андреевна переглянулась с эпидемиологом. Тот кивнул. — Это... впечатляет, — признала она. — Я бы хотела осмотреть пациентов и ознакомиться с историями болезни детально. — Разумеется, — Ира кивнула. — Дмитрий Львович, вы можете ознакомиться с протоколами изоляции и картами контактных лиц. Аркадий Эдуардович, если у вас есть вопросы по административной части, я готова ответить. Чиновник открыл рот, явно собираясь продолжить атаку, но Вера Андреевна его опередила: — Аркадий Эдуардович, давайте сначала разберёмся с медицинской частью. Административные вопросы — после. Сейчас важно понять, как лечить людей. Чиновник поджал губы, но спорить не стал. Ира почувствовала мимолётное облегчение — кажется, среди проверяющих есть адекватные люди. --- Совещание длилось почти два часа. Вера Андреевна задавала десятки вопросов — о дозировках гепарина, скорости эксфузии, составе замещающих растворов. Она явно была профессионалом высокого уровня, и Ира невольно прониклась к ней уважением. Эпидемиолог тоже оказался толковым — изучил карты контактных, одобрил меры изоляции, предложил расширить список ПЦР-тестов на случай, если токсин сочетается с вирусной инфекцией. Чиновник в основном молчал, но Ира кожей чувствовала его неодобрение. Он ждал момента, чтобы нанести удар. И он нанёс — когда Вера Андреевна и Дмитрий Львович отправились в реанимацию осматривать пациентов. — Ирина Алексеевна, — Аркадий Эдуардович задержался в дверях, — ваш муж очень убедительно описал ситуацию. Я бы на вашем месте задумался, зачем человеку, который живёт с вами, понадобилось писать в Минздрав. Возможно, проблема не только в больнице, но и в вас лично. Ира побледнела, но голос её не дрогнул. — Я учту ваше мнение, Аркадий Эдуардович. Всего доброго. Он вышел. Ира осталась одна в пустом конференц-зале. И тут её накрыло. Она дошла до своего кабинета на негнущихся ногах, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле — гулко, быстро, ненормально. Дышать стало трудно, словно воздух в кабинете загустел и превратился в кисель. Ира сделала шаг к столу, другой — и вдруг поняла, что ноги не держат. Она опустилась на пол, прямо на холодный линолеум, прижалась спиной к стене и обхватила колени руками. «Они всё узнают. Про донора. Про Гену. Про то, что я сделала. Про то, кто я на самом деле. Я не имею права быть здесь. Я никто. Пустота». Мысли скакали, как бешеные белки в колесе. Грудь сжимало железным обручем. Пальцы дрожали, она не могла их остановить. Холодный пот выступил на лбу, на висках, на ладонях. Она пыталась дышать — глубоко, медленно, как учили когда-то, — но воздух не шёл. Лёгкие отказывались наполняться, словно в них застряла пробка. В кармане завибрировал телефон. Ира дёрнулась, выхватила его. «Гена». Она сбросила. Через секунду — снова вибрация. И снова. И снова. Она хотела выключить звук, но пальцы не слушались, и телефон выскользнул из рук, заскользил по полу. Экран засветился новым сообщением: «Ира, у меня опять давление скачет. Ты там вообще обо мне думаешь? Или тебе плевать?» Она зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут слёзы — горячие, быстрые, неостановимые. Она не плакала так давно. Годы, наверное. Последний раз — когда Артём уехал за границу и не попрощался. Или когда поняла, что Гена никогда её не любил. «Он не спрашивает, как я. Ни разу. Ни одного раза. Только его давление, его сердце, его кофе, его обед. Я для него — функция. Всегда была функцией. А я, дура, верила...» Она сползла ещё ниже, почти легла на пол. Дышать стало совсем нечем. --- Костя искал Иру, чтобы согласовать протокол плазмафереза на завтра. В кабинете её не было, в конференц-зале тоже. Дубровская, встреченная в коридоре, пожала плечами: — Была только что. Сказала, к себе пойдёт. Может, там. Он вернулся к кабинету главврача. Постучал. Тишина. Постучал громче. Ни звука. Внутри шевельнулась тревога — та самая, которую он испытывал перед сложной операцией, когда что-то шло не по плану. — Ирина Алексеевна? — позвал он. — Вы там? Ответа не было. Костя нажал на ручку — заперто. Это было странно. Обычно она не запиралась, только прикрывала дверь. Он снова постучал, уже кулаком. — Ирина Алексеевна! Откройте! У вас всё в порядке? Тишина. И вдруг — едва слышный всхлип. Или показалось? Нет, он точно слышал. Костя выругался про себя, огляделся — в коридоре никого. Он достал из кармана ключ-вездеход, которым пользовался как завхоз (привилегия заместителя), вставил в замок, повернул. Дверь открылась. То, что он увидел, заставило его замереть на пороге. Ира сидела на полу у стены, привалившись к ней боком, обхватив колени руками. Лицо было мокрым от слёз, глаза — красные, расширенные от ужаса. Она дышала часто, поверхностно, судорожно хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Телефон валялся рядом экраном вверх, и Костя успел заметить последнее сообщение от «Гены» с чем-то про давление. Он мгновенно понял: паническая атака. Тяжёлая. Классическая. Не раздумывая, он шагнул внутрь, захлопнул дверь и повернул ключ изнутри. Чтобы никто не вошёл. Чтобы никто не увидел Железную Леди такой. — Ирина Алексеевна, — он опустился на корточки перед ней, стараясь говорить спокойно и тихо, как с испуганным ребёнком. — Это Лазарев. Вы меня слышите? Она не ответила, только зажмурилась сильнее, словно его присутствие делало всё ещё хуже. Он видел, как дрожат её плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в колени. — Посмотрите на меня, — попросил он. — На меня, не на пол. Ирина Алексеевна. Ира. Посмотрите. Она с трудом разлепила веки. В её глазах плескалась такая боль, что у Кости перехватило дыхание. Он никогда не видел её такой. Ни разу за все годы работы. И от этого зрелища внутри что-то оборвалось — какая-то струна, о существовании которой он даже не подозревал. — Сейчас мы будем дышать вместе, — сказал он, беря её руки в свои. Пальцы были ледяными, безвольными. Он начал растирать их, согревая своим теплом, поднёс к губам, дохнул. — Вдох — считаем до четырёх. Медленно. Раз, два, три, четыре. Выдох — до шести. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Давайте вместе. Вдох... Он продолжал считать, не сводя с неё глаз. Её дыхание сбивалось, она пыталась подстроиться, но не могла — всхлипы мешали. Костя не останавливался. Гладил её руки большими пальцами, продолжал считать, дышал вместе с ней — ровно, глубоко, размеренно. Прошла минута. Другая. Её дыхание стало чуть ровнее. Но она всё ещё дрожала всем телом и явно не могла подняться. Костя принял решение мгновенно. Он поднялся, наклонился, подхватил её под спину и под колени — она оказалась неожиданно лёгкой, почти невесомой, — и осторожно поднял. Ира не сопротивлялась. Она уткнулась лицом в его плечо, и он почувствовал, как горячие слёзы пропитывают ткань его халата. Он сделал несколько шагов, бережно опустил её на диван. Она тут же подтянула ноги к груди, сжалась в комок. Костя опустился на колени перед диваном — так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Ира, — сказал он, впервые назвав её по имени. — Слышите меня? Мы сейчас просто дышим. Вдох. Выдох. Я с вами. Я никуда не уйду. Он взял её руки снова, начал гладить — медленно, успокаивающе. Провёл ладонями от запястий к локтям, согревая. Она смотрела на него — уже не с ужасом, а с какой-то отчаянной, беззащитной благодарностью. И в этот момент у Кости дрогнуло сердце. Не так, как бывает, когда видишь красивую женщину. Не так, как было с Сашей когда-то. По-другому. Словно внутри открылась дверь, о существовании которой он не знал, и оттуда хлынул свет. Тёплый, мягкий, пугающий своей силой. Он продолжил дыхательную гимнастику. Вдох — раз, два, три, четыре. Выдох — раз, два, три, четыре, пять, шесть. Её дыхание постепенно выравнивалось. Слёзы высохли, оставив на щеках блестящие дорожки. Дрожь утихла. — Вот так, — прошептал он. — Умница. Ещё немного. Она закрыла глаза. Он продолжал гладить её руки, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в горле. Только теперь до него начал доходить весь ужас произошедшего. Он мог её потерять. Не как женщину — как человека. Она была на грани. Ещё немного — и сердце могло не выдержать. Или она могла навредить себе. Или просто сломаться так, что уже не собрать. Страх накатил волной. Страх за сына, который всё ещё в реанимации и зависит от этой женщины. Страх за больницу, которая держится на ней. Страх за неё саму — за эту хрупкую, сломленную, но такую сильную женщину, которая сейчас лежала перед ним, беззащитная, как ребёнок. Костя почувствовал, как у него самого начинают дрожать руки. Он сжал их в кулаки, спрятал в карманы халата, чтобы она не видела. Глубоко вдохнул. Выдохнул. — Я... — голос Иры прозвучал хрипло, надломленно. — Вы никому не скажете? — Нет, — ответил он твёрдо. — Это не моё дело — рассказывать. Она помолчала, глядя в потолок. — Спасибо. За... это. И за яблоко вчера. — Вы его съели? Она неожиданно усмехнулась — горько, но искренне. — Нет. Но я его храню. Как талисман. Глупо, да? — Нет, — Костя покачал головой. — Не глупо. Она повернула голову, встретилась с ним взглядом. В её глазах больше не было паники. Только усталость. Бесконечная, глубокая усталость. — Вы можете идти, Лазарев. Со мной всё будет в порядке. — Я подожду за дверью, — сказал он. — Если что — позовите. Я буду рядом. Она кивнула. Костя поднялся, отпер дверь, вышел в коридор и прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Внутри всё дрожало. Он только что увидел то, чего не должен был видеть никто. И теперь не знал, что с этим делать. Но одно он знал точно: он больше не сможет смотреть на неё как прежде. Что-то изменилось. Безвозвратно. --- Через полчаса Ира вышла из кабинета. Она снова была в маске Железной Леди — прямая спина, холодный взгляд, плотно сжатые губы. Только круги под глазами стали ещё темнее, а на запястьях, которые она машинально тёрла, остались красные следы от ногтей. Костя стоял у стены, ждал. — Идите к сыну, Лазарев, — сказала она, не глядя на него. — И спасибо. Больше мы к этому не возвращаемся. — Как скажете, Ирина Алексеевна, — ответил он ровно. Она кивнула и ушла. А он остался стоять, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри что-то саднит. Что-то, чему он пока не мог дать имя. Но он знал, что это только начало.