Картина карантина от Квентина Тарантино

Костя вернулся в ординаторскую на негнущихся ногах. Внутри всё ещё дрожало — отголоски того, что он увидел в кабинете Павловой. Он никогда не видел её такой. Железная Леди, Снежная Королева, главврач, от одного взгляда которой трепетали ординаторы и заведующие отделениями, — сидела на полу, захлёбываясь слезами и собственным дыханием. Беспомощная. Раздавленная. Настоящая. И он держал её на руках. Чувствовал, как она дрожит. Называл по имени. «Ира». Он до сих пор ощущал её вес в своих ладонях — лёгкий, почти невесомый. И её запах — антисептик, усталость и что-то ещё, едва уловимое, цветочное. Наверное, шампунь. Или духи, которые она не обновляла уже вторые сутки, но которые всё ещё держались. — Константин Германович! — голос Куликова выдернул его из мыслей. — Вы какой-то... бледный. Случилось чего? На вас лица нет. Илья в порядке? Костя моргнул, возвращаясь в реальность. Куликов сидел на кушетке, скрестив ноги, и смотрел на него с искренним беспокойством. Рядом Усова оторвалась от вязания — откуда у неё спицы и шерсть в карантине, оставалось загадкой, — и тоже подняла глаза. — Всё нормально, — ответил Костя, садясь на свободный стул. — Устал просто. Тяжёлый день. — У всех тяжёлый, — вздохнула Усова. — Вы идите к сыну, Константин Германович. Вам сейчас там самое место. А мы тут сами управимся, чай не маленькие. Костя кивнул, благодарный за то, что не нужно ничего объяснять. Он действительно хотел к Илье. Но ещё он хотел к ней. Проверить, как она. Убедиться, что с ней всё в порядке. Но это было невозможно — она ясно дала понять: «Больше мы к этому не возвращаемся». Он встал и пошёл в палату сына, стараясь не думать о том, как её имя — Ира — само слетело с его губ. --- В кабинете главврача было тихо. Ира сидела на диване, подобрав под себя ноги, и смотрела на красное яблоко, лежащее на столе. То самое. Вчерашнее. Она действительно хранила его, сама не понимая зачем. Глупость. Сентиментальность. Несвойственная ей слабость. Она взяла яблоко в руки, повертела. Кожура уже начала морщиться, терять глянец. Скоро испортится. Надо съесть. Но она не могла заставить себя откусить хотя бы кусочек — это было бы символическим уничтожением чего-то важного. Чего — она не знала. И не хотела знать. В голове снова и снова прокручивалась сцена. Костя на коленях перед ней. Его руки, согревающие её ледяные пальцы. Его голос, считающий вдохи и выдохи. «Ира». Он назвал её по имени. Не «Ирина Алексеевна», не «главврач», не «вы». Просто — Ира. Так, словно имел на это право. Словно они были близки. «Он видел меня такой. Слабой. Сломанной. И не отшатнулся. Почему? Что ему нужно?» Она сама себе ответила: ничего. Он просто помог. Как врач. Как человек. Потому что он — хороший человек, в отличие от некоторых. Не надо придумывать то, чего нет. Телефон завибрировал. Ира вздрогнула, потом заставила себя взять его. Сообщение от Гены. «Ира, у меня сердце трепещет. Я же могу умереть, пока ты там развлекаешься. Ты вообще меня слышишь?» Она смотрела на экран и впервые не чувствовала ни вины, ни страха, ни даже раздражения. Только усталость. Глухую, всепоглощающую усталость. Он не изменился. Никогда не изменится. И то, что она вышла за него, пытаясь закрыть гештальт двадцатипятилетней давности, было самой большой ошибкой в её жизни. Она отложила телефон, не ответив. И впервые за долгое время не почувствовала себя виноватой. --- Илья встретил отца бодрым голосом: — Пап! Смотри, я уже сижу! Сам! Ну, почти сам — подушку под спину Дубровская подложила. Костя улыбнулся, впервые за день по-настоящему. Сын выглядел значительно лучше: щёки порозовели, глаза блестели, даже аппетит появился — на тумбочке стояла полупустая тарелка из-под больничного супа. — Молодец, — он сел на стул, потрепал Илью по волосам. — Как самочувствие? — Голова ещё кружится, если резко встаю. Но уже не тошнит. И живот почти не болит. А когда меня выпишут? Мне скучно. Мультики по телевизору дурацкие, а телефон у меня сел, зарядки нет. Куликов обещал свою дать, но она у него какая-то хитрая, к моему не подходит. — Когда анализы нормализуются, тогда и выпишут, — ответил Костя. — Наберись терпения. — Терпение — это не моё, — вздохнул Илья. — Я в тебя, пап. Ты тоже терпеть не умеешь. Костя хмыкнул. Крыть было нечем. — Слушай, — Илья вдруг стал серьёзным, — а Ирина Алексеевна придёт? — Придёт. Она всех пациентов обходит. — Нет, я не как пациента. Я как... ну, вообще. Ты ей скажи, что я хочу попросить её кое о чём. Только ты при этом не стой, а то она стесняться будет. Костя насторожился. — О чём попросить? — Не скажу. Секрет. Мужской. Не лезь. Он закатил глаза, но спорить не стал. В конце концов, у Ильи всегда были свои маленькие тайны, и он уважал это. --- Ира пришла через полчаса. Она заглянула в палату, проверила показатели на мониторе, удовлетворённо кивнула. — Динамика хорошая, Илья. Завтра повторим плазмаферез — последний раз, для закрепления. Если анализы будут в норме, переведём в обычную палату. — Ирина Алексеевна, — Илья заговорщицки понизил голос, — а можно вас на минутку? Без папы. Костя, сидевший в углу, демонстративно закатил глаза, но поднялся. — Ладно, я за дверью. Только недолго, ему отдыхать надо. Он вышел. Ира присела на край кровати. — Что такое, Илюша? — Ирина Алексеевна, — начал мальчик, глядя на неё серьёзными глазами, — научите моего папу блинчики печь. А то он меня яичницей замучил. Каждое утро одно и то же: яйца, соль, сыр. Я уже кукарекать начинаю по утрам. Ира невольно улыбнулась. — Это несложно, Илюш. Есть много рецептов в интернете. — Да смотрел он! Говорит, по видео не получается. У него руки из того места растут, когда дело не скальпеля касается. А ваши блинчики — самые вкусные. Нежные, тоненькие, прямо тают. Я о них каждое утро мечтаю. Научите, а? Ну пожалуйста. Я же знаю, вы умеете. Вы в прошлый раз в кабинете пекли, помните? Она помнила. Тот день, когда Костя был на сложной операции, а Илья сидел у неё в кабинете, потому что его не с кем было оставить. Она действительно пожарила блинчики на маленькой электрической плитке, которую держала для чайника. Илья ел их с вареньем и смотрел на неё такими глазами, что у неё сердце щемило. — Хорошо, — сказала она мягко. — Когда карантин закончится, я научу твоего папу печь блинчики. Обещаю. — Правда? — Илья просиял. — Вот спасибо! А то он такой бестолковый в этом всём. Его вообще женить надо, чтобы готовила нормально. Но пока вы его не научите, никто за него замуж не пойдёт. Кому нужен мужик, который только яичницу умеет? Ира рассмеялась — впервые за эти бесконечные дни. Илья смотрел на неё довольный, явно гордясь произведённым эффектом. В коридоре Костя, слышавший через приоткрытую дверь этот смех, замер. Он не слышал, чтобы она смеялась. Ни разу за всё время работы. У неё был красивый смех — низкий, грудной, неожиданно тёплый. И от этого звука у него снова что-то дрогнуло внутри. --- Комиссия из Минздрава оказалась не такой страшной, как Ира боялась. Вера Андреевна, токсиколог, оказалась профессионалом высокого класса. Она внимательно изучила истории болезни, осмотрела пациентов и даже дала несколько ценных советов. — При сигуатоксиновом компоненте есть смысл попробовать маннитол, — сказала она, просматривая анализы. — Внутривенно, из расчёта один грамм на килограмм. Эффективность не стопроцентная, но в описанных случаях помогало при неврологической симптоматике. У ваших пациентов как раз судорожный синдром и головные боли — может сработать. — Мы пробовали у двоих, — ответила Ира. — Без явного эффекта. — Попробуйте у тех, у кого симптоматика нарастает. Иногда маннитол срабатывает отсроченно. И ещё — следите за калием. При массивном плазмаферезе он падает, а на фоне маннитола может уйти в критическую гипокалиемию. Ира кивнула, делая пометки. Рядом крутился Брагин, пытаясь вставить свои комментарии. — Вера Андреевна, а что вы думаете о гемосорбции? — спросил он, явно желая показать свою осведомлённость. — Я читал исследование, где при микотоксинах она давала лучшие результаты, чем плазмаферез. — При микотоксинах — возможно, — сухо ответила токсиколог. — Но у вас палитоксин и сигуатоксин. Это крупномолекулярные соединения, они плохо сорбируются на углях. Плазмаферез — оптимальный выбор. Ваша Павлова совершенно права. Брагин поджал губы. Ира заметила, как он бросил на неё быстрый взгляд — смесь досады и чего-то ещё. Она знала этот взгляд. Олег Михалыч не привык, чтобы женщина оказывалась умнее его. Когда комиссия двинулась дальше, Брагин пристроился рядом с Ирой и, понизив голос, произнёс: — Ирина Алексеевна, вы сегодня потрясающе выглядите. Учитывая обстоятельства, конечно. Но эта усталость вам даже к лицу. Делает вас... человечнее, что ли. Мягче. Ира покосилась на него. — Олег Михалыч, вы мне комплименты делаете? В разгар карантина? — А почему нет? — он улыбнулся своей фирменной улыбкой, от которой, по слухам, таяли медсёстры. — Жизнь продолжается, Ирина Алексеевна. И вы — прекрасная женщина. Жаль, что ваш муж этого не ценит. — Мой муж — не ваша забота, — отрезала она. — Займитесь пациентами. Она ускорила шаг, оставляя Брагина позади. Но краем глаза заметила, что Костя, стоявший у поста медсестры, смотрит на них. И взгляд у него был... странный. Тёмный. Тяжёлый. «Ревнует? — мелькнула мысль, и Ира тут же её отогнала. — Глупости. С чего ему ревновать? Он мне никто». --- Вечером Костя нашёл Иру в буфете. Она сидела одна за столиком, перед ней стояла кружка с остывшим чаем. Вид у неё был отсутствующий, усталый. Он молча поставил перед ней тарелку с ужином — гречка с котлетой, больничная классика, — и сел напротив. — Ешьте. Вам нужны силы. Ира посмотрела на тарелку, потом на него. — Вы всегда так заботитесь о коллегах, Лазарев? — Нет. Только о тех, кто забывает о себе. Она взяла вилку, начала есть. Медленно, без аппетита, но ела. Он не давил, просто сидел рядом, и это молчание было комфортным. Тёплым. — Знаете, — сказала она вдруг, не поднимая глаз, — когда я выходила замуж... я думала, всё будет иначе. Что я наконец получу то, о чём мечтала в молодости. Семью. Надёжность. Тепло. А получилось... всё пошло не так, как я себе это представляла. Совсем не так. Костя молчал. Он понимал, что она говорит не ему — скорее, самой себе. Но то, что она сказала это при нём, доверила эту мысль, было важно. — Иногда жизнь даёт второй шанс, — произнёс он тихо. — Не такой, как мы ждали. Но, может, даже лучше. Ира подняла глаза, встретилась с ним взглядом. — Вы верите во второй шанс? — Теперь — да. Она ничего не ответила, но в её глазах что-то изменилось. Лёд треснул — совсем чуть-чуть, но треснул. --- В ординаторской вечером царило оживление. Куликов, Усова и присоединившаяся к ним Дубровская играли в «города» на интерес — проигравший моет посуду после завтрака. — Астрахань! — выпалил Куликов. — Находка! — парировала Усова. — Армавир! — не сдавался Куликов. — Рязань! — Усова торжествующе улыбнулась. — Да что ж такое! — возмутился Куликов. — Опять на «ь»! Фаина Игоревна, вы жулите! У вас там список, признавайтесь! — Нет у меня никакого списка, — Усова поджала губы, но в глазах плясали бесенята. — Просто ты в географию не учил, Куликов. Иди мой посуду. — Нина Дмитриевна, — Куликов обернулся к Дубровской, — хоть вы скажите! Она же жулит, я знаю! Дубровская, вязавшая что-то невообразимо длинное и серое, подняла глаза. — Я, Серёжа, в эти игры не играю. У меня своих забот хватает. Но если хочешь, могу тебя научить вязать. Успокаивает нервы. — Вязать? — Куликов округлил глаза. — Я лучше посуду помою. Или даже полы. Но спицы в руки не возьму — у меня после них пальцы неделю дрожат, я людей резать не смогу. — А ты попробуй, — хмыкнула Усова. — Глядишь, и жена оценит. Носки там, шарфики... В этот момент в ординаторскую вошёл Брагин. Он оглядел собравшихся, хмыкнул. — Детский сад. Люди умирают, а вы в игрушки играете. — Олег Михалыч, — Куликов развёл руками, — если мы не будем иногда играть в игрушки, мы сами умрём. От стресса. Присоединяйтесь. У нас тут чай, печенье и душевная компания. Брагин хотел что-то ответить, но Усова его опередила: — Олег Михалыч, вы бы лучше не ворчали, а чайку попили. А то ходите, как туча грозовая. Никакая женщина на такую тучу не клюнет, хоть вы и мачо. Куликов прыснул. Брагин побагровел, но чай взял. И остался. Правда, сидел в углу, мрачный, как осеннее небо. --- Всё изменилось в одно мгновение. Кораблёва влетела в коридор, где Ира и Костя как раз вышли из буфета. — Ирина Алексеевна! Пациент В.! Резкое ухудшение! Давление падает, анурия, началась фибрилляция желудочков! Реанимационные мероприятия эффекта не дают! Они побежали. В реанимации было жарко от работающей аппаратуры и напряжения. Пациент В. — мужчина пятидесяти шести лет, тот самый, у которого не было динамики, — лежал на койке, вокруг него суетились реаниматологи. Дефибриллятор разрядился раз, другой, третий. Сердце не запускалось. — Адреналин! — командовала Кораблёва. — Ещё разряд! Ира стояла в стороне, сжимая планшет, и смотрела. Она знала, что это конец. Знала с того самого момента, как увидела его первые анализы — слишком запущенный, слишком поздно. Плазмаферез не помог, потому что токсин уже разрушил печень, почки, сердце. — Время смерти — двадцать один сорок семь, — произнесла Кораблёва устало. — Реанимационные мероприятия прекращены. Тишина. Только писк монитора, показывающего прямую линию. Ира вышла из реанимации. Костя — за ней. — Это не ваша вина, — сказал он тихо. — Вы сделали всё, что могли. — Я знаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Но от этого не легче. Он не нашёлся, что сказать. Просто стоял рядом. И это было правильнее любых слов. --- Час спустя, когда Ира заполняла документы в кабинете, в дверь постучали. Дубровская вошла, и по её лицу Ира сразу поняла: случилось что-то ещё. — Ирина Алексеевна, — голос Нины Дмитриевны дрогнул, — у Дениса температура поднялась. Тридцать девять и два. И сыпь. На груди, как у пациентов. Ира закрыла глаза. Внутри всё оборвалось. Денис. Молодой ординатор. Тот самый, у которого жена на девятом месяце. — В изолятор, — скомандовала она, заставляя голос звучать ровно. — Немедленно. Анализы по полному протоколу. Плазмаферез — как только подтвердится. И всех, кто с ним контактировал в последние сутки, — на карантин в отдельный бокс. — Уже распорядилась, — кивнула Дубровская. — Но... Ирина Алексеевна, если это началось у персонала... — Значит, мы все под угрозой, — закончила Ира. — Я знаю. Усилить меры защиты. Полные костюмы при любом контакте с пациентами и друг с другом. Санобработка каждые два часа. И... молитесь, Нина Дмитриевна. Если умеете. Дубровская вышла. Ира осталась одна. Она смотрела на телефон, на тёмный экран, и думала о том, что завтра может заболеть кто угодно. Костя. Илья. Она сама. И впервые за всё время карантина ей стало по-настоящему страшно.