Картина карантина от Квентина Тарантино

Ночь в кабинете главврача больше не приносила отдыха. Ира лежала на жёстком диване, укрывшись пледом, и смотрела в потолок, по которому изредка пробегали отсветы фар редких машин за окном. Сон не шёл. Она ворочалась, проваливалась в тяжёлое забытьё, но через полчаса просыпалась с колотящимся сердцем и единственной мыслью: «Кто ещё?» Телефон на столе молчал. Гена больше не писал — видимо, обиделся, что она не ответила на его жалобы о давлении и сердцебиении. Ира не знала, радоваться этому или бояться. С одной стороны, его молчание давало передышку. С другой — она слишком хорошо знала мужа: он не прощал игнорирования. Его обида копилась, как гной в закрытой ране, чтобы потом прорваться чем-то страшным. Но сейчас у неё не было сил думать об этом. Она села, спустив ноги на пол. Часы на стене показывали начало пятого. За окном — непроглядная ноябрьская тьма, даже фонари во дворе больницы казались тусклыми, умирающими. Ира потянулась к чашке с остывшим кофе, сделала глоток. Желудок тут же скрутило спазмом — она не помнила, когда в последний раз ела нормально. Вчерашняя гречка с котлетой, которую принёс Костя, осталась нетронутой. Она просто не могла заставить себя проглотить ни куска. Телефон зазвонил. Резкий, пронзительный звук разорвал тишину, и Ира вздрогнула так, что едва не выронила чашку. Схватила трубку. — Павлова слушает. — Ирина Алексеевна, — голос Кораблёвой звучал слабо, надтреснуто, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Это Света. У меня температура. И сыпь. На груди. Как у пациентов. Внутри у Иры всё оборвалось. Она знала этот голос. Так говорили пациенты, которым оставались считанные часы. — Когда началось? — спросила она, уже поднимаясь и нашаривая ногами туфли. — Час назад. Сначала просто знобило, я думала — устала. Потом температура скакнула. А теперь... сыпь. И голова болит так, будто череп раскалывается. Ирина Алексеевна... я ведь знаю, что это. Я видела, как умирают пациенты. — Света, слушай меня, — Ира говорила твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Ты сейчас ляжешь. Никаких резких движений. Я сейчас приду. Мы начнём плазмаферез немедленно. Ты слышишь? Немедленно. — Да, — голос Кораблёвой стал тише. — Только... Ирина Алексеевна. Если что... позаботьтесь о пациентах. О моих. О всех. — Ты сама о них позаботишься, — отрезала Ира. — Потому что я тебе умирать не разрешаю. Поняла? В трубке послышался слабый, горький смешок. — Поняла. Жду. Ира положила трубку и несколько секунд стояла неподвижно, глядя в стену. Потом накинула халат и вышла в коридор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ноги становятся ватными. «Света. Господи, только не Света». --- В изоляторе было душно и тихо. Три бокса, отделённых стеклянными перегородками, освещались тусклым дежурным светом. В первом лежал Денис — молодой ординатор, ещё вчера помогавший Кораблёвой с плазмаферезом. Сегодня он сам стал пациентом. Ира вошла в шлюз, натянула защитный костюм — тяжёлый, неудобный, с маской-респиратором, в которой каждое движение давалось с трудом, — и шагнула в бокс. Денис был в сознании, но дышал тяжело, с хрипами, которые были слышны даже через стекло. Сатурация на мониторе показывала восемьдесят два процента и продолжала падать. Губы приобрели синюшный оттенок, на шее пульсировали вены — организм отчаянно пытался добыть кислород, которого не было. Рядом с ним уже находился Куликов — тоже в защитном костюме, с фонендоскопом в руках. Он поднял глаза на вошедшую Иру, и в его взгляде она увидела то, чего никогда не видела раньше: страх. Настоящий, животный страх. — Отёк лёгких, — доложил он, стараясь говорить спокойно. — Нарастает стремительно. На фуросемиде не отвечает. Пробовали нитраты — давление падает, отёк не уходит. Сатурация восемьдесят, падает до семидесяти пяти на вдохе. Нужна интубация. — Готовьте, — скомандовала Ира. — Ларингоскоп, эндотрахеальная трубка, седация. Что с анализами? — Тромбоциты упали до тридцати тысяч, МНО — три и два, фибриноген — меньше одного грамма. Печень отказывает. Почки тоже — диурез практически нулевой с трёх ночи. Креатинин зашкаливает. Ира смотрела на монитор, и цифры плясали перед глазами. Денис умирал. Его организм разрушался сразу по всем фронтам — токсин пожирал печень, почки, лёгкие, систему свёртывания крови. И она ничего не могла сделать. Только смотреть. — Денис, — она подошла к изголовью, наклонилась, чтобы он мог видеть её глаза через запотевшее стекло маски. — Мы будем тебя интубировать. Ты уснёшь, аппарат будет дышать за тебя. Ты слышишь меня? Он с трудом сфокусировал взгляд. Губы дрогнули. — Ирина... Алексеевна... Света... как она? — Она в соседнем боксе. С ней всё будет хорошо. Думай о себе. — У меня... жена... на девятом месяце... — выдохнул он. — Скажите ей... что я... что я её люблю... — Сам скажешь, — отрезала Ира. — Когда выйдешь отсюда. Куликов, начинаем интубацию. Она отошла, уступая место Куликову и подоспевшей Усовой, которая уже готовила препараты для седации. Денис закашлялся — изо рта выплеснулась розовая пенистая мокрота, — и Ира увидела, как его тело начинает бить крупная дрожь. — Судороги! — крикнул Куликов. — Диазепам, быстро! Усова ввела препарат, но судороги не прекращались. Тело Дениса выгнулось дугой, руки и ноги забились о кровать, глаза закатились. Монитор взвыл — тахикардия, сто шестьдесят ударов в минуту, давление падает. — Адреналин! — скомандовала Ира. — Куликов, интубацию, сейчас! Она сама схватила ларингоскоп, но руки в толстых перчатках не слушались. Денис бился в конвульсиях, рот был забит пеной с кровью, голосовая щель не визуализировалась. Куликов пытался удержать его голову, Усова вводила препараты один за другим — диазепам, пропофол, рокуроний для миорелаксации, — но тело не поддавалось, словно сама смерть вцепилась в него и не хотела отпускать. — Давление шестьдесят на сорок! — крикнула Усова. — Пульс нитевидный! — Адреналин болюсно! Ещё раз! Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Судороги постепенно стихли, но вместе с ними угасала и жизнь. Сердце Дениса ещё билось — слабо, с перебоями, — но мозг уже не отвечал. Зрачки расширились и не реагировали на свет. Монитор показывал агональный ритм. — Останавливается, — тихо сказал Куликов. Ира стояла у изголовья и смотрела, как на экране синусоида сменяется прямой линией. Она видела это сотни раз. Но каждый раз это было невыносимо. А сейчас — особенно. — Время смерти — пять часов семнадцать минут, — произнесла она, и собственный голос показался ей чужим. В боксе повисла тишина. Только аппарат ИВЛ продолжал шипеть, нагнетая воздух в лёгкие мёртвого человека. Усова отвернулась, плечи её дрожали. Куликов стоял, опустив руки, и смотрел в пол. Ира вышла из бокса. Стянула маску, жадно глотая воздух — спёртый, больничный, но такой нужный. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. «Денис. Мальчик. У него жена на девятом месяце. Он должен был стать отцом. А теперь его сын или дочь никогда его не увидят». Слёз не было. Только пустота. --- В соседнем боксе умирала Кораблёва. Ира вошла к ней, снова облачившись в защитный костюм. Светлана лежала на кровати, подключённая к мониторам и капельницам. Её лицо было серым, глаза запали, на шее и груди расползалась геморрагическая сыпь — багровые пятна, сливающиеся в сплошные гематомы. Из носа тонкой струйкой текла кровь — коагулопатия нарастала, система свёртывания отказывала полностью. — Света, — Ира подошла, взяла её за руку. Пальцы Кораблёвой были холодными, липкими от пота. — Ирина Алексеевна... — голос Светланы был едва слышен. — Денис? Ира покачала головой. Кораблёва закрыла глаза. По щеке скатилась слеза, смешиваясь с кровью из носа. — Я знала... я чувствовала... — прошептала она. — У меня почки отказывают. И печень. Я видела анализы. Это конец. — Нет, — твёрдо сказала Ира. — Мы начинаем плазмаферез. Прямо сейчас. Ты слышишь? Ты будешь жить. — Не надо, — Светлана слабо сжала её руку. — Не тратьте ресурсы. Они нужны тем, у кого есть шанс. У меня... у меня его нет. Я видела, как умирали пациенты с такими анализами. Это вопрос часов. Может, минут. — Света... — Послушайте, — Кораблёва открыла глаза, и в них Ира увидела не страх, а странное, пугающее спокойствие. — Я не боюсь. Я прожила хорошую жизнь. Я спасала людей. Это было моё призвание. Я только... я только хочу, чтобы вы позаботились о пациентах. О моих. О всех. Вы сильная. Вы справитесь. Ира смотрела на неё, и внутри всё разрывалось. Она хотела кричать, плакать, умолять её бороться. Но она знала: Света права. Шансов нет. Агония уже началась. — Я позабочусь, — сказала она глухо. — Обещаю. Кораблёва улыбнулась — слабо, почти невесомо. — Вот и хорошо. А теперь идите. У вас много работы. И... спасибо. За всё. Ира не ушла. Она осталась стоять у кровати, держа Светлану за руку, пока та угасала. Через час началось внутреннее кровотечение. Кровь пошла из мест инъекций, из дёсен, из носа — медленная, тёмная, почти чёрная. Монитор показывал падение давления, нарастающую тахикардию, потом — брадикардию. Кораблёва теряла сознание, но глаза оставались открытыми — она смотрела на Иру, и в этом взгляде была вся её жизнь: благодарность, боль, прощание. — Я здесь, Света, — шептала Ира. — Я с тобой. Всё хорошо. Всё будет хорошо. В шесть сорок три сердце Светланы Кораблёвой остановилось. Ира стояла у кровати ещё несколько минут, не в силах отпустить её руку. Потом аккуратно положила холодные пальцы на грудь, поправила одеяло и вышла из бокса. В коридоре она сняла маску и поняла, что лицо мокрое. Она плакала, сама того не замечая. --- В ординаторской стояла гробовая тишина. Куликов сидел на кушетке, уставившись в одну точку. Усова, с красными от слёз глазами, молча перебирала какие-то бумаги, явно не видя их. Дубровская стояла у окна, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Брагин сидел в углу, мрачный, как туча, и нервно крутил в пальцах незажжённую сигарету — он не курил уже пять лет, но сейчас, казалось, готов был нарушить все запреты. Костя вошёл, обвёл всех взглядом. — Света... — начал он и осёкся. Дубровская кивнула, не оборачиваясь. Плечи её дрогнули. — Мы знаем, — сказала она глухо. — Куликов сказал. Костя опустился на стул. Закрыл лицо руками. — Денис. И Света. За одну ночь, — прошептал он. — Кто следующий? Брагин резко поднялся. — Вот именно! — голос его сорвался на крик. — Кто следующий?! Мы так и будем сидеть и ждать, пока всех перекосит?! Может, хватит уже строить из себя героев и пора что-то реально делать?! — Что?! — Костя вскинул голову. — Что ты предлагаешь, Олег Михалыч?! Волшебную таблетку? Антидот, который не существует?! Мы делаем всё, что можем! — Всё, что можем?! — Брагин шагнул к нему. — Мы теряем лучших врачей, а твоя Павлова сидит в кабинете и плачет! Может, ей вообще не место на посту главврача?! Может, она не справляется?! Костя вскочил. Лицо его побелело от ярости. — Ещё одно слово про Ирину Алексеевну — и ты у меня вылетишь отсюда в коридор, Олег Михалыч. Вместе с зубами. — Хватит! — рявкнула Дубровская, и оба мужчины замолчали. — Хватит. Мы все на пределе. Но если мы сейчас начнём грызться, мы точно не выживем. Света и Денис умерли. Это страшно. Это больно. Но мы ещё живы. И у нас есть пациенты, которые ждут помощи. И Илья. И Ирина Алексеевна, которая не спит третьи сутки и держит на себе всё. Поэтому заткнитесь оба. И работайте. Брагин выдохнул, отвернулся. Костя опустился обратно на стул. В ординаторской снова повисла тишина, но теперь в ней было меньше ярости. Только боль. --- Костя нашёл Иру в её кабинете. Она сидела на диване, обхватив плечи руками, и смотрела в стену. Лицо было бледным, почти серым. Губы пересохли, под глазами — чёрные провалы. — Ирина Алексеевна, — позвал он негромко, прикрывая дверь. Она не ответила. Даже не пошевелилась. Он подошёл ближе, присел перед ней на корточки. Заглянул в лицо. — Ира. Её глаза медленно сфокусировались на нём. — Лазарев, — голос был хриплым, безжизненным. — Уйдите. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы вы видели меня такой. Опять. — Я не уйду, — сказал он твёрдо. — Вы ели сегодня? Она покачала головой. — Спали? Снова отрицательное движение. — Кофе пили? Она не ответила, но он и так знал ответ. Чашка на столе была пуста, но на дне темнел кофейный осадок — явно не первая за сегодня. — Так нельзя, — сказал он. — Вы себя убиваете. — Какая разница? — она горько усмехнулась. — Света умерла. Денис умер. Пациент В. умер. Я не могу их спасти. Я — главврач, и я ничего не могу. — Это не ваша вина. Это чёртов токсин. Вы сделали всё, что могли. Больше, чем кто-либо другой. — Этого недостаточно, — прошептала она. — Я должна была... должна была... Она не договорила. Глаза её расширились, дыхание стало частым, поверхностным. Костя сразу узнал признаки — паническая атака. Снова. — Ира, посмотрите на меня, — он взял её за плечи. — Дышите. Медленно. Вдох — раз, два, три, четыре... Она пыталась подстроиться, но не могла. Грудь сжимало, воздух не шёл. Она хватала ртом пустоту, и в глазах плескался ужас — ужас от того, что она снова теряет контроль. А потом её тело обмякло. Костя едва успел подхватить её — она начала заваливаться вперёд. Он прижал её к себе, чувствуя, как безвольно висит голова, как холодны руки. — Ира! Ира, очнитесь! Тишина. Он осторожно уложил её на диван, приподнял ноги — кровь отлила от мозга. Проверил пульс — слабый, нитевидный, но есть. Дыхание — поверхностное, редкое. — Чёрт, чёрт, чёрт, — шептал он, расстёгивая верхние пуговицы её блузки, чтобы облегчить дыхание. — Ира, слышите меня? Очнитесь. Пожалуйста. Прошла минута. Другая. Её веки дрогнули. — Что... — прошептала она. — Что случилось? — Вы потеряли сознание, — Костя говорил тихо, но в голосе звенела тревога. — Вы не ели, не спали, пили только кофе. У вас истощение. Полное. Она попыталась сесть, но он удержал её. — Лежите. Вам нужно прийти в себя. — Некогда, — она всё же села, опираясь на его руку. — Пациенты... — Пациенты подождут, — отрезал он. — Вы сейчас нужны им живой, а не в реанимации. Или в морге. Она посмотрела на него — в её глазах всё ещё стояла пелена, но взгляд уже стал осмысленным. — Я в порядке. Просто... голова закружилась. — Это не «просто», — Костя сжал её руку. — У вас есть признаки заражения? Температура? Сыпь? Боль в мышцах? Головная боль? — Нет, — она покачала головой. — Это психологическое. И физическое истощение. Я не заражена, Лазарев. Я просто... устала. Очень устала. Он смотрел на неё, и внутри боролись профессиональная тревога врача и что-то ещё — то самое, чему он до сих пор не мог дать имя. — Позвольте мне вас осмотреть, — сказал он. — Хотя бы минимально. Температуру, лимфоузлы, кожу. — Нет, — она отстранилась, поправляя блузку. — Я сказала: я в порядке. Это не инфекция. Он хотел возразить, но осёкся. Она была главврачом. Она знала своё тело. И она была права — все симптомы указывали на запредельное истощение. — Тогда поешьте, — сказал он. — Хотя бы что-то. И поспите. Хотя бы пару часов. — Я не могу есть, — она покачала головой. — Кусок в горло не лезет. Костя помолчал. Потом сказал: — Я знаю, что лезет. Она подняла брови. — Блинчики. Ира моргнула. Потом до неё дошло. — Илья, — выдохнула она. — Он вам рассказал. — Рассказал, — Костя усмехнулся. — Правда, не сразу. Пришлось пытать. — Пытать? — она невольно улыбнулась. — Ребёнка? — Ну, допрашивать с пристрастием, — он развёл руками. — Я сначала на него наехал: «Павлова — твой начальник, а не подружка, какого чёрта ты её о чём-то просишь?» А он мне: «Пап, ты дурак. Она хорошая. И блинчики у неё вкусные. А ты только яичницу умеешь. Я уже кукарекать начинаю по утрам». Ира рассмеялась — тихо, устало, но искренне. Костя смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то теплеет. — И что вы ему ответили? — спросила она. — Сказал спасибо. Потому что он прав. Я действительно дурак. И блинчики печь не умею. А ещё я хочу, чтобы вы поели. Хотя бы кусочек. И я подумал... может, вы научите меня? Прямо сейчас. У вас же есть та плитка в кабинете? А продукты Дубровская найдёт. И коллег покормим. Им тоже нужно что-то... хорошее. После всего. Ира смотрела на него. В его глазах была не жалость, не контроль — простая человеческая забота. И что-то ещё. Что-то, от чего у неё внутри всё переворачивалось. — Хорошо, — сказала она. — Только мука нужна, яйца, молоко, сахар, соль. И сковородка. У Дубровской есть? — У Дубровской есть всё, — Костя улыбнулся. — Она как стационарный НЗ. Сейчас узнаю. Он встал и направился к двери. У порога обернулся. — Ира. Спасибо. Она кивнула. Он вышел. Она осталась одна. Посмотрела на свои руки — они всё ещё дрожали. Но теперь — не от страха. От чего-то другого. --- Вечером в кабинете главврача пахло блинчиками. Ира стояла у маленькой электрической плитки, которую Дубровская действительно раздобыла в недрах больничных запасов, и ловко переворачивала тонкие, кружевные блинчики на старой, видавшей виды сковородке. Костя сидел рядом на табурете, внимательно наблюдал и даже пытался помогать — смазывал сковородку маслом с помощью половинки картофелины на вилке, как учила Ира. — Главное — чтобы сковородка была горячей, но не раскалённой, — говорила она, и в голосе её впервые за эти дни появились живые нотки. — И тесто должно быть жидким, как кефир. Тогда блинчики будут тонкими. — Как кефир, — повторил Костя, стараясь запомнить. — Понял. — И не жалейте масла для первого блина. Первый блин всегда комом — это нормально. Зато сковородка пропитается. Первый блин действительно вышел комом — толстый, неровный, с подгоревшим краем. Костя виновато посмотрел на Иру. — Я же говорила, — она пожала плечами. — Это нормально. Его съест Куликов, он всё съест. Костя рассмеялся. Ира тоже. И в этом смехе, в этом простом, почти домашнем занятии, растворился ужас прошедшего дня. Не весь, конечно. Но достаточно, чтобы можно было дышать дальше. Через час в кабинет заглянула Дубровская, за ней — Усова, потом Куликов, и даже Брагин, привлечённый запахом. Они сидели на диване, на стульях, на подоконнике, ели горячие блинчики с вареньем и сгущёнкой (Дубровская и это раздобыла) и молчали. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова были не нужны. Это был их способ сказать друг другу: мы ещё живы. Мы справимся. Вместе.