Картина карантина от Квентина Тарантино

Пробуждение было странным — без привычного рывка, без липкого страха, без мысли «кто ещё умер?». Ира открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок кабинета, по которому пробегали бледные отсветы ноябрьского утра. Тело ломило от жёсткого дивана, шея затекла, во рту пересохло — но внутри было тихо. Впервые за дни карантина она проспала больше четырёх часов. Без кошмаров. Без подскакиваний от каждого шороха. Она села, спустив ноги на пол. Взгляд упал на стол — там, на блюдце, лежал одинокий блинчик. Вчерашний. Костя оставил его вечером, когда они всей разношёрстной компанией собирались в ординаторской. Ира не помнила, чтобы ела его тогда. Наверное, забыла. Или не могла. Она взяла блинчик в руки. Холодный, слегка заветренный по краям, но всё ещё пахнущий ванилью и домашним теплом. Откусила. Медленно прожевала. Вкус был почти забытым — вкус нормальной жизни, где пекут блинчики не для того, чтобы заглушить боль, а просто потому, что утро. И хочется порадовать близких. Рядом с блюдцем лежало яблоко — то самое, сморщенное, с потемневшей кожурой. Её талисман. Она так и не съела его. Просто хранила, как напоминание о том, что кто-то о ней думает. Глупо. Сентиментально. Но она не могла заставить себя выбросить его. Телефон на столе завибрировал. Ира вздрогнула, потом заставила себя взять его. Два сообщения. Первое — от Гены: «Ира, я у кардиолога. Предынфарктное состояние. Ты этого хочешь? Дочь звонила из Штатов, волнуется. Ты ей хоть ответь, она места себе не находит. Я мужчина, я так решил: ты должна быть дома». Второе — от Маши, дочери Кривицкого от первого брака. Девушка жила в Америке уже много лет, с отцом общалась редко, но сейчас, видимо, Гена нажал на все рычаги: «Ирина, папа очень плох. Он может умереть. Вы должны быть с ним. Пожалуйста, ответьте. Он говорит, вы его бросили умирать одного. Это правда?» Ира смотрела на экран. Чувство вины — старое, знакомое, вбитое годами — поднялось откуда-то из солнечного сплетения, подступило к горлу. Она представила Гену, сидящего в пустой квартире, меряющего давление каждые полчаса, жалующегося всем, кто готов слушать, на жену-чудовище. Представила Машу, которая верит отцу, потому что не знает его настоящего. Потому что он умеет быть обаятельным, убедительным, несчастным — когда ему нужно. А потом она вспомнила Свету Кораблёву. Её глаза в последние минуты. Её шёпот: «Позаботьтесь о пациентах». Вспомнила Дениса, его тело, бьющееся в судорогах на больничной койке. Его жену, которая ещё не знала, что стала вдовой. И вина отступила. Не исчезла — но перестала быть главной. «Я нужна здесь. Живым. А не ему в прислуги». Она заблокировала телефон и не ответила никому. --- В ординаторской с утра пахло кофе. Настоящим, сваренным в турке, а не растворимой бурдой из пакетиков. Куликов, вооружившись найденной Дубровской медной туркой с деревянной ручкой, священнодействовал над маленькой электроплиткой, пока Усова стояла рядом и давала ценные указания. — Пенку не упусти, — ворчала она. — Убежит — весь аромат потеряешь. — Фаина Игоревна, — Куликов театрально закатил глаза, — я, между прочим, в Стамбуле был. Там настоящий кофе пил. С кардамоном. Знаю, что делаю. — В Стамбуле он был, — фыркнула Усова. — А кофе варить так и не научился. Смотри, поднимается! Поднимается! Куликов ловко снял турку с плитки, перелил густую ароматную жидкость в две кружки. Одну пододвинул Усовой, вторую взял себе. В этот момент в ординаторскую вошёл Костя. Вид у него был усталый, но собранный. Он обвёл взглядом «кухонный уголок» и остановился на турке. — Доброе утро, — сказал он. — А можно ещё одну порцию? Для Ирины Алексеевны. Куликов и Усова переглянулись. На лице Куликова расплылась медленная, многозначительная улыбка. — Для Ирины Алексеевны? Отдельный заказ? Константин Германович, да вы ухажёр! Может, вам ещё какао с пенкой? Или глинтвейн? У меня где-то был пакетик пряностей. Костя почувствовал, как к щекам приливает кровь. — Просто она не спит, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кофе нужен. Как врач говорю. — Как врач, — повторил Куликов с преувеличенной серьёзностью. — Ну-ну. А я-то думал, вы как мужчина. Усова пихнула его локтем в бок. — Не слушай его, Кость. Он просто завидует, что ему никто кофе не носит. Я сама сварю, у меня рука лёгкая. А ты, Куликов, иди лучше давление пациентам мерь. С твоими шуточками только тонометры ломать. Куликов картинно вздохнул и удалился, насвистывая что-то бравурное. Усова принялась за новую порцию кофе, искоса поглядывая на Костю. — Ты это, Константин Германович, — сказала она негромко, — не обращай внимания. Он балабол, но беззлобный. А кофе носи. Ей сейчас тепло нужно. Человеческое. А не только больничное. Костя кивнул, благодарный за эти простые, правильные слова. --- Илья встретил отца бодрым голосом. Он уже сидел в кровати, опираясь на подушки, и выглядел почти здоровым — щёки порозовели, глаза блестели, даже аппетит, судя по пустой тарелке из-под каши, вернулся. — Пап! — воскликнул он. — Ну что, блинчики? Получилось? Костя сел на стул, взял сына за руку. — Первый блин комом, — признался он. — Второй тоже. Третий был почти съедобный. Но я старался. — Ничего, практика — главное, — авторитетно заявил Илья. — Ты теперь каждое утро пеки. И Ирину Алексеевну зови. Ей тоже надо есть, а то она худая, как велосипед. Я серьёзно! Ты видел, какие у неё запястья? Как у птички. Костя невольно улыбнулся. — Видел. — Ну вот. А ещё я хотел сказать... — Илья вдруг стал серьёзным. — То, что я попросил её научить тебя блинчики печь... это ведь не просто так. Я хотел, чтобы вы... ну, чтобы вы вместе что-то делали. Не только операции и обходы. А что-то нормальное. Домашнее. Ты же понимаешь? Костя смотрел на сына и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Десять лет. Всего десять лет, а уже такая мудрость. Или это дети, пережившие развод и болезнь, взрослеют быстрее? — Понимаю, — сказал он тихо. — Спасибо, Илюх. Это было очень... по-взрослому. Илья пожал плечами, но было видно, что ему приятно. — Да ладно. Ты главное не упусти её. Она хорошая. И готовит вкусно. А это в жене главное. Ну, после доброты. Костя хотел возразить — какая жена, о чём ты, — но осёкся. Спорить с Ильёй было бесполезно. Да и, если честно, не очень хотелось. --- В коридоре его перехватил Брагин. Олег Михалыч выглядел, как всегда, безупречно — даже в карантине умудрялся находить время на то, чтобы бриться и гладить халат. Он стоял, прислонившись к стене, и крутил в пальцах незажжённую сигарету — верный признак того, что нервы у него на пределе. — Лазарев, — окликнул он, не поворачивая головы. — На пару слов. Костя остановился. — Слушаю. Брагин отлепился от стены, подошёл ближе. Говорил тихо, но с нажимом. — Я всё вижу. Ты вокруг Павловой вьёшься, как пчела вокруг мёда. Кофе там, блинчики, яблочки. Думаешь, я слепой? Костя напрягся. — Не твоё дело, Олег Михалыч. Она мой начальник, и я забочусь о ней, потому что она себя угробит. А если она сляжет, всем нам хана. Тебе в том числе. — Заботится он, — Брагин усмехнулся. — Ага. Ты бы поосторожнее, Лазарев. У неё муж — та ещё скотина. Узнает — тебе же хуже сделает. Да и ей тоже. Или ты думаешь, она на тебя, молодого, посмотрит? Она баба с опытом, ей мужик нужен, а не мальчик, который только и умеет, что кофе носить. Костя сжал зубы. Внутри поднялась волна ярости, но он заставил себя говорить спокойно. — Я разберусь. Спасибо за заботу, Олег Михалыч. А теперь позволь, у меня пациенты. Он развернулся и пошёл по коридору, чувствуя спиной взгляд Брагина. Тот не окликнул его больше, но Костя знал: теперь Олег Михалыч будет наблюдать за каждым его шагом. И это могло стать проблемой. --- Ира сидела за столом, перебирая бумаги, когда в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Костя с дымящейся кружкой в руках. — Доброе утро. Вот, выпейте. Ира. Она подняла глаза. Взгляд был холодным, оценивающим. — Не помню, чтобы мы переходили на «ты», и я разрешала вам называть себя Ира, Лазарев. Костя замер. Кружка в его руке чуть накренилась, но он удержал её. Отвёл взгляд, потом снова посмотрел на Иру — и в его глазах она увидела не страх, не смущение, а что-то другое. Тёплое. Упрямое. — Простите. Ирина Алексеевна, — он сделал паузу. — Привычка. В голове вы — Ира. Так проще. Так... человечнее. Она продолжала смотреть на него. Пауза затягивалась. Где-то в глубине души Ира понимала, что он прав. Что «Ирина Алексеевна» — это броня, маска, часть образа Железной Леди. А «Ира» — это она сама. Живая. Уставшая. Настоящая. — Ладно, — сказала она наконец, и голос её смягчился. — Для кофе и блинчиков можете иногда. Но только когда мы одни. Костя расплылся в улыбке — открытой, почти мальчишеской. — Договорились. Ира. Он поставил кружку перед ней и вышел, а она осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Ира. Он назвал её Ира. И ей это... понравилось. --- Утреннее затишье разорвал крик санитара, влетевшего в коридор: — Константин Германович! Ирина Алексеевна! Там скорая! Женщину привезли! Говорит, что ваша мать! Костя побежал в приёмное, не чуя под собой ног. Ира — за ним. На каталке в приёмном покое лежала Мария Валерьевна Хромова — бледная, с характерной красной сыпью на шее и груди, но в сознании и, судя по выражению лица, вполне боевом. Увидев сына, она тут же принялась его разглядывать с придирчивостью опытного эксперта. — Костик! Ну и видок у тебя! Щетина, мешки под глазами, рубашка мятая! Ты что, не спишь совсем? Не ешь? А это кто с тобой? — она перевела взгляд на Иру и вдруг расплылась в улыбке. — Ой, а я вас представляла по-другому. Вы красивая! Костик, ты чего молчишь? Познакомь меня с начальницей! Костя почувствовал, как краска заливает лицо. — Мама, у тебя температура под сорок, сыпь по всему телу, и тебя только что привезли на скорой с подозрением на тот самый токсин. Какая разница, как я выгляжу? — Большая, — отрезала Мария Валерьевна. — Огромная. Ты — моё лицо. А лицо должно быть приличным. Особенно перед такой женщиной. Ира, сдерживая улыбку, шагнула вперёд. — Мария Валерьевна, мы сейчас вас осмотрим, возьмём анализы и начнём лечение. Всё будет хорошо. Вы в надёжных руках. Мария Валерьевна посмотрела на неё — внимательно, изучающе, словно сканируя. — А вы за моим оболтусом присмотрите, — сказала она, пока санитары перекладывали её на больничную каталку. — А то он вечно в облаках витает, когда дело не касается скальпеля. Женщина ему нужна. Хорошая. Чтобы на землю возвращала. Костя застонал, но Ира лишь кивнула, всё так же сдерживая улыбку. В этот момент в приёмном появился Брагин. Увидев Марию Валерьевну, он буквально расцвёл, как подснежник на проталине. — Мария Валерьевна! Какая встреча! Какая честь! — он прижал руку к груди. — Я ваш давний поклонник, ещё с тех пор, как вы вели новости на канале «Город»! Вы были великолепны! Ваш голос, ваша осанка, ваша улыбка — я помню каждый выпуск! Мария Валерьевна, несмотря на слабость и температуру, кокетливо поправила волосы. — Олег Михалыч, вы мне льстите. Но я вас запомнила — вы тогда ещё студентом были, а уже таким нахальным. И, кажется, ничуть не изменились. — Время не властно над истинными чувствами, — галантно ответил Брагин. — Позвольте, я лично прослежу за вашими анализами. Для такой женщины — только лучшее. Костя закатил глаза, но вмешиваться не стал. Мать умела за себя постоять. А Брагин, при всей своей навязчивости, был хорошим врачом. --- Едва Марию Валерьевну увезли в бокс, как в приёмное ворвалась новая беда. На этот раз — молодая женщина на большом сроке беременности. Та самая, которую Ира видела вчера за оградой с плакатом «ДЕНИС, МЫ ЖДЁМ ТЕБЯ!». Жена Дениса. Её привезли с угрозой преждевременных родов. Она была бледна, дышала тяжело, а на коже — Ира заметила сразу — проступала едва различимая красная сыпь. — В операционную, — скомандовала Ира. — Немедленно. Кесарево. Константин Германович, вы со мной. Их было четверо в операционной: Ира, Костя, анестезиолог и Усова. Женщина лежала на столе, опутанная проводами и трубками, и смотрела на Иру огромными, полными страха глазами. — Денис... — прошептала она. — Где Денис? Он здесь? Он знает? Ира переглянулась с Костей. Врать было нельзя. Но и сказать правду сейчас, на операционном столе, перед тем как разрезать её живот, — тоже. — Он знает, что вы здесь, — сказала Ира мягко. — Он любит вас. А теперь думайте только о ребёнке. Всё остальное — потом. Женщина кивнула, и слёзы потекли по её вискам. Операция началась. Костя работал быстро, уверенно, но когда он извлёк ребёнка — крошечную девочку, сморщенную, с синюшным оттенком кожи, но живую, — Ира заметила то, чего боялась больше всего. На коже матери, внизу живота, расползались характерные геморрагические пятна. Коагулопатия. Токсин добрался и до неё. — Кровотечение, — сказала она тихо. — Массивное. Кровь не сворачивается. Они боролись. Вводили факторы свёртывания, тромбоцитарную массу, плазму. Но кровь уходила быстрее, чем они успевали её восполнять. Монитор пищал всё тревожнее, давление падало, пульс становился нитевидным. Женщина вдруг открыла глаза. Схватила Иру за руку — слабо, но отчаянно. — Назовите её... Соня, — прошептала она. — Мы с Денисом... хотели Соню. Скажите ему... я люблю его. И... позаботьтесь о ней. Пожалуйста. Ира сжала её пальцы. — Обещаю. Женщина улыбнулась — слабо, почти невесомо, — и закрыла глаза. Через несколько минут её сердце остановилось. Костя ещё пытался запустить его дефибриллятором, но Ира положила руку ему на плечо. — Хватит. Она ушла. Они стояли в тишине, нарушаемой только писком монитора, показывающего прямую линию, и плачем новорождённой девочки, которую Усова уже унесла в детский бокс. Ира вышла из операционной, срывая маску. Её трясло. Костя вышел следом, остановился рядом. — Ты не могла её спасти, — сказал он тихо. — Никто не мог. Токсин уже разрушил её сосуды. Но ты спасла Соню. — Я пообещала ей, — голос Иры был глухим. — Я пообещала, что позабочусь о её дочери. Теперь это и моя ноша. — Не только твоя, — Костя встал напротив, заглянул ей в глаза. — Наша. Ты и я. Мы её не бросим. Она посмотрела на него. В его глазах была та же боль, что и в её. Та же усталость. И та же решимость. — Хорошо, — сказала она. — Пойдём. Нужно осмотреть Соню. --- Новорождённую поместили в стерильный бокс. Крошечная, меньше трёх килограммов, с тонкими, почти прозрачными ручками и ножками, она лежала под специальной лампой, опутанная датчиками. Анализы уже пришли — в её крови тоже обнаружили следы токсина. В той же концентрации, что и у матери. Ира стояла у стекла, глядя на девочку. Соня. У неё теперь было имя. И никого, кроме них. — Мы не можем применять агрессивную терапию, — сказала она, не оборачиваясь. — Плазмаферез в таком возрасте — огромный риск. Кортикостероиды могут убить её быстрее токсина. Иммуноглобулины... возможно. Но гарантий нет. — Что будем делать? — спросил Костя. — Поддерживающая терапия. Мониторинг. И надежда, что её организм справится сам. Детский организм иногда вытворяет чудеса. Но... — она замолчала. — Но? — Но если токсин уже поразил печень или почки, шансов почти нет. Мы можем только ждать. Костя подошёл ближе, встал рядом. — Значит, будем ждать. Вместе. --- Вечером состояние Марии Валерьевны ухудшилось. Начался отёк лёгких — дыхание стало частым, поверхностным, сатурация упала до восьмидесяти пяти. Ира и Костя бросились в её бокс. — Интубация? — спросил Костя, и голос его дрогнул. — Нет, — Ира покачала головой. — Есть другой вариант. Экспериментальный. Высокодозные кортикостероиды — метилпреднизолон, пульс-терапия. Плюс внутривенные иммуноглобулины. Мы предполагаем, что основное повреждение вызывает не сам токсин, а цитокиновый шторм — гиперреакция иммунной системы. Если мы её подавим, организм, возможно, справится сам. — Это рискованно, — заметил Куликов, стоявший рядом. — Иммуносупрессия при инфекции... — У нас нет инфекции, — отрезала Ира. — У нас интоксикация. Это разные механизмы. Я беру ответственность на себя. Начинаем. Они ввели препараты. Час проходил за часом. Ира не уходила из бокса, сидела у монитора, следила за показателями. Костя был рядом — то приносил ей чай, то просто сидел молча, то проверял анализы матери. К утру отёк начал спадать. Сатурация поползла вверх — восемьдесят восемь, девяносто, девяносто два. Давление стабилизировалось. Мария Валерьевна открыла глаза. — Костик... — прошептала она. — Ты здесь... — Здесь, мам. Здесь. Всё хорошо. Ты справилась. Она слабо улыбнулась. — Иди. У тебя там женщина без присмотра. И девочка. Иди, Костик. Я в порядке. Он поцеловал её в лоб — через маску, через перчатки, но она почувствовала. И улыбнулась снова. --- Глубокой ночью Ира сидела в изоляторе у бокса Сони. Девочка спала, её грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась. Показатели были стабильными, но некритичными — организм боролся, но было непонятно, кто побеждает. Дверь открылась. Вошёл Костя. Сел рядом на пол, плечом к плечу. — Я знал, что вы здесь. — Я не могу уйти. Она такая крошечная. И такая одинокая. — Она не одинока. У неё есть мы. Ира повернулась к нему. — Мы? — Мы, — повторил он твёрдо. — Вы и я. Мы её не бросим. Я обещал это себе ещё там, в операционной. Когда ты держала её мать за руку. Она ничего не ответила. Просто сидела, глядя на спящую девочку, и чувствовала, как тяжесть, давившая на плечи все эти дни, становится чуть легче. Потому что она больше не одна. --- — Здесь есть выход на крышу, — сказал Костя, когда они вышли из изолятора. — Технический. Но я знаю код. Пойдёмте. Вам нужно подышать. Настоящим воздухом, а не больничным. Ира хотела отказаться. У неё было тысяча дел: бумаги, отчёты, обходы, звонки из Минздрава. Но вместо этого она сказала: — Пойдём. Они поднялись по узкой лестнице, Костя набрал код на двери, и они вышли на плоскую крышу больницы. Ноябрьский воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий прелой листвой и далёким дымом. Небо было низким, затянутым тучами, но кое-где в разрывах проглядывали звёзды — бледные, далёкие, но настоящие. Костя достал из кармана термос. — Чай. Усова заварила. С мятой. Говорит, для нервов. Они стояли у парапета, пили чай из пластиковых стаканчиков и смотрели на город, раскинувшийся внизу. Где-то там, за тёмными окнами, жили люди, которые даже не подозревали, что происходит в этих стенах. Спали, ссорились, любили, смотрели телевизор. А здесь, на крыше, два уставших человека пытались найти смысл во всём этом. Ира вздрогнула — холод пробрался под тонкую блузку. Костя заметил, молча снял свою куртку и накинул ей на плечи. — Не надо, вы же замёрзнете, — запротестовала она. — Я не мёрзну. Я горячий. Как печка. Она хотела возразить, но куртка была тёплой, пахла им — антисептиком, кофе и чем-то ещё, неуловимым, — и она не стала спорить. Просто запахнулась поплотнее. — Когда всё это закончится, — сказал Костя, глядя на звёзды, — что вы сделаете первым делом? Ира задумалась. Первым делом? Она так давно не думала о том, что будет «после». Казалось, этот карантин никогда не кончится, и «после» — это какая-то абстрактная, несуществующая реальность. — Не знаю, — ответила она честно. — Может, просто высплюсь. В нормальной кровати. Без писка мониторов. А вы? — Я... — он помолчал. — Я бы хотел научиться печь блинчики. По-настоящему. Чтобы Илья перестал кукарекать по утрам. Ира улыбнулась — впервые за этот бесконечный день. — Это достижимо. Я вас научу. — Обещаете? — Обещаю. Они стояли на крыше, пили чай, смотрели на звёзды, и впервые за всё время карантина Ира почувствовала что-то похожее на надежду. Не на чудо. Не на спасение. Просто на то, что однажды всё это закончится. И тогда, возможно, начнётся что-то другое. --- Когда они спускались обратно, телефон Иры завибрировал. На экране высветилось: «Маша Кривицкая». Она замерла на ступеньках. — Кто это? — спросил Костя. — Дочь моего мужа. Из Штатов. Он ей нажаловался, что я его бросила умирать. — Ответите? Ира смотрела на экран. Телефон вибрировал в её руке, настойчиво, требовательно. Она представила Машу — молодую женщину, которая верит отцу, которая не знает, что он такое на самом деле. Которая сейчас, возможно, действительно волнуется. И сбросила. — Нет, — сказала она, убирая телефон в карман. — Не сейчас. Я не готова. Костя ничего не сказал. Просто пошёл рядом, и его присутствие было лучшей поддержкой, чем любые слова.