Картина карантина от Квентина Тарантино

Утро пятого дня карантина встретило Иру тишиной изолятора. Она стояла у стеклянного бокса, где под тёплой лампой лежала Соня — крошечная, опутанная проводами и трубочками, с тонкими, почти прозрачными веками, под которыми угадывалось движение глаз. Девочка спала, но сон её был беспокойным — пальчики на руках то сжимались в кулачки, то разжимались, а губки временами вздрагивали, словно она беззвучно плакала. Ира провела здесь уже больше часа. Она пришла затемно, не в силах больше лежать на жёстком диване и смотреть в потолок. Ей нужно было увидеть Соню. Убедиться, что девочка пережила эту ночь. Монитор показывал стабильные, но тревожные цифры. Сатурация — девяносто два процента на кислородной поддержке. Давление — пониженное, но в пределах допустимого для недоношенного ребёнка. Диурез — слабый, почки работали с перегрузкой. И самое страшное — судороги. Мелкие, едва заметные подёргивания конечностей, которые начались ещё вчера вечером и за ночь участились. Ира открыла журнал наблюдений, сделала пометку: «Неврологическая симптоматика нарастает. Вероятно поражение ЦНС токсином. Рассмотреть вопрос о добавлении противосудорожных препаратов в минимальных дозировках». Она отложила ручку и снова посмотрела на девочку. В голове звучали слова её матери: «Назовите её Соня. И позаботьтесь о ней». Ира сжала пальцами переносицу, прогоняя подступающую усталость. «Я позабочусь. Обещаю. Только не умирай, маленькая. Пожалуйста, не умирай». --- В боксе Марии Валерьевны царило оживление. Пациентка, ещё вчера находившаяся на грани отёка лёгких, сегодня сидела в кровати, опираясь на подушки, и с видом королевы, принимающей подданных, требовала «нормальной еды, а не этой больничной бурды». — Мам, это не бурда, это диетический суп, — Костя стоял у её кровати с контейнером в руках, пытаясь сохранить серьёзное выражение лица. — Тебе пока нельзя жирного и жареного. — Костик, я пять дней назад умирала, — Мария Валерьевна картинно закатила глаза. — А теперь я хочу котлету. И пюре. С маслом. И солёный огурец. У меня организм требует праздника. — Организм у тебя требует покоя и восстановления, — Костя поставил контейнер на тумбочку. — Ешь давай. Ирина Алексеевна лично распорядилась, чтобы тебе приносили только диетическое. Мария Валерьевна оживилась. — Ирина Алексеевна? Та самая? Которая с тобой на крышу ходила? Костик, ты мне ничего не рассказываешь! Она за тобой присматривает? Следит, чтобы ты ел? Чтобы спал? Чтобы не ходил с таким лицом, будто у тебя все пациенты разом умерли? — Мам, — Костя почувствовал, как к щекам приливает кровь, — она мой начальник. И она замужем. И вообще, не надо... — Замужем — не значит счастлива, — отрезала Мария Валерьевна. — Ты присмотрись. Женщина она видная, умная, и глаза у неё грустные. Таким женщинам нужно, чтобы о них заботились. А ты у меня заботливый. Когда хочешь. Она хитро прищурилась и потянулась к контейнеру с супом. — Ладно, ешь свою бурду. Но вечером — котлету. И позови Ирину Алексеевну, я хочу с ней познакомиться поближе. Не как пациентка с врачом, а как... ну, ты понимаешь. Костя хотел возразить, но в этот момент дверь бокса открылась, и вошёл Брагин. В руках он держал маленький пластиковый стаканчик с йогуртом и одноразовую ложечку. — Мария Валерьевна! — Олег Михалыч расцвёл, как майская роза. — Доброе утро! Я тут раздобыл для вас кое-что вкусное. Йогурт. Натуральный, без добавок. Для здоровья. Мария Валерьевна приняла подношение с благосклонной улыбкой. — Олег Михалыч, вы меня балуете. Сначала комплименты, теперь йогурты. Что дальше? Шоколад? — Если прикажете — достану шоколад, — Брагин прижал руку к груди. — Для такой женщины, как вы, ничего не жалко. Вы сегодня выглядите ещё прекраснее, чем вчера. Болезнь вам к лицу. Румянец, блеск в глазах... — Это температура, — сухо заметил Костя. — Неважно! — отмахнулся Брагин. — Главное — результат. Мария Валерьевна, вы — украшение нашего карантина. Когда всё закончится, я приглашаю вас на чай. Иван Николаевич, надеюсь, не будет возражать против лёгкого флирта с его супругой. Мы с ним старые друзья, он меня поймёт. Мария Валерьевна рассмеялась — легко, заразительно. — Иван Николаевич у меня доверчивый. И он знает, что я люблю только его. А флирт — это просто... дань уважения моей неотразимости. Так что чай — это можно. Приходите. Я испеку свой фирменный пирог. — С яблоками? — оживился Брагин. — С яблоками и корицей. — Замётано! Костя смотрел на них и невольно улыбался. Брагин, при всех его недостатках, умел поднять настроение. И сейчас, в этом душном боксе, пропитанном запахом лекарств, его нелепое обаяние было как глоток свежего воздуха. --- Илья встретил отца радостным воплем. Он уже не лежал, а сидел на кровати, свесив ноги, и болтал ими, как самый обычный десятилетний мальчишка, а не пациент, ещё вчера находившийся на грани жизни и смерти. — Пап! Меня переводят! В обычную палату! То есть в ординаторскую, к вам! Куликов сказал, я буду спать на кушетке рядом с ним. Он обещал научить меня в карты играть. В «дурака». Представляешь? — Представляю, — Костя сел рядом, обнял сына. — Только не увлекайся. Куликов — шулер. Он тебя обыграет и будет требовать конфеты. — А у меня нет конфет, — Илья развёл руками. — Зато у меня есть ты. Будешь отдавать долги. Костя рассмеялся. — Договорились. Илья вдруг стал серьёзным. — Пап, а можно мне посмотреть на Соню? Куликов сказал, она маленькая и смешная. И что она сирота. Это правда? Костя вздохнул. — Правда, Илюш. Её мама и папа умерли. От того же токсина, что был у тебя. Только им повезло меньше. — А кто теперь о ней заботится? — Мы. Врачи. Ирина Алексеевна. Я. Илья задумался. — А можно мне ей помочь? Я могу памперсы менять. Или бутылочки греть. Я умею. Когда у тёти Светы дочка родилась, я ей помогал. Честное слово. Костя посмотрел на сына и почувствовал, как горло перехватывает. — Пока нельзя, Илюш. Она очень слабая. Но ты можешь посмотреть на неё через стекло. Если Ирина Алексеевна разрешит. — Я спрошу, — твёрдо сказал Илья. — Она разрешит. Она добрая. --- Телефон завибрировал, когда Ира вернулась в кабинет после обхода. На экране высветилось: «Маша Кривицкая». Она замерла. Вчера она сбросила звонок. Сегодня — снова. Видимо, Гена не унимался, и дочь, живущая за океаном, стала его главным оружием. Ира нажала «Ответить». — Ирина, наконец-то! — голос Маши звучал взволнованно, с нотками обиды. — Я не могла дозвониться! Папа очень плох. Он говорит, что вы его бросили, что он умирает один, что вы даже не отвечаете на его сообщения. Это правда? Почему вы не с ним? Ира прикрыла глаза. Где-то внутри шевельнулось знакомое чувство вины — старое, въевшееся под кожу, как хроническая инфекция. Но она заставила себя говорить спокойно. — Маша, я в карантине. В больнице. Здесь люди умирают от неизвестного токсина. Врачи умирают. Я главврач, я не могу уйти, даже если бы хотела. И... твой отец не так плох, как он тебе говорит. Он манипулирует. Всегда манипулировал. В трубке повисла пауза. Потом голос Маши стал тише, растеряннее. — Я не понимаю... Он сказал, что вы его не любите. Что вы бросили его, как и всех. Что вы... холодная. Что вы никогда не хотели быть с ним по-настоящему. Я думала... я думала, вы хорошая. А вы... — Маша, — перебила Ира, и голос её дрогнул, — я не буду обсуждать твоего отца по телефону. Это неправильно. Когда карантин закончится, если захочешь, мы встретимся и поговорим. Я расскажу тебе всё, что ты захочешь знать. Но сейчас у меня пациенты. Умирающие пациенты. И мой долг — быть здесь. Прости. Она нажала «Отбой» и положила телефон на стол экраном вниз. Руки дрожали. В груди саднило. Маша верила отцу. Конечно, верила — он умел быть убедительным, когда хотел. А она, Ира, снова оказалась в роли злодейки. Холодной, бессердечной женщины, которая бросила несчастного больного мужа. «Пусть. Я выбрала. Я выбрала тех, кому действительно нужна». Она вытерла глаза, глубоко вздохнула и встала. Пора было на обход. --- В ординаторской пахло чаем с мятой. Куликов, Усова и Дубровская сидели вокруг стола, на котором красовалась банка сгущёнки и пачка галет. Куликов, как всегда, философствовал. — Вот скажите, Фаина Игоревна, — он отхлебнул чай и прищурился, — вы бы могли влюбиться в человека, с которым вас заперли в одной больнице на месяц? Ну, чисто гипотетически. Усова подозрительно посмотрела на него. — Куликов, ты на что намекаешь? У меня муж есть. И вообще, я тебе в матери гожусь. — Да я не про нас! — Куликов замахал руками. — Я абстрактно. Вот смотрите: Лазарев и Павлова. В обычной жизни он её заместитель, она — Железная Леди, мухи дохнут от одного её взгляда. А тут — бац! — карантин, стресс, общая беда. И они уже блинчики вместе пекут, на крышу ходят, он ей кофе носит. Это же классика жанра! Роман в экстремальных условиях. Дубровская покачала головой. — Не сплетничай, Серёжа. У них своя жизнь. А у нас своя. Лучше чай допивай и иди пациентов обходить. У тебя в третьей палате мужчина с пролежнями, между прочим. — Нина Дмитриевна, вы — голос разума, — Куликов вздохнул. — Но я же вижу. И радуюсь. Может, хоть у них что-то хорошее получится из всего этого кошмара. Должно же быть хоть что-то светлое. Усова молча кивнула. Дубровская ничего не сказала, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на согласие. --- Реанимация встретила Костю привычным гулом аппаратуры и писком мониторов. Но сегодня в этом гуле было что-то новое. Надежда. Они с Брагиным и Куликовым проводили утренний обход, и результаты были обнадёживающими. Пациент С., сорока двух лет, ещё вчера лежавший на ИВЛ с отёком лёгких и печёночной недостаточностью, сегодня дышал самостоятельно. Его экстубировали час назад, и теперь он сидел в кровати, жадно глотая воздух и улыбаясь слабой, но искренней улыбкой. — Как самочувствие? — спросил Костя, проверяя показатели на мониторе. — Жить буду, доктор, — прохрипел пациент. — Спасибо вам. Жена... она здесь? — Здесь, — Костя кивнул. — В соседней палате. Идёт на поправку. Скоро увидитесь. Пациент закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза. Пациентка Д., двадцати девяти лет, тоже была экстубирована. Она лежала, бледная, но в сознании, и первым делом спросила о муже. Костя пообещал, что они скоро увидятся, и женщина благодарно сжала его руку. Новый протокол работал. Кортикостероиды и иммуноглобулины подавляли цитокиновый шторм, давая организму шанс справиться с токсином. Это была победа. Маленькая, хрупкая, но победа. И Костя не мог не думать о Соне. Может быть, удастся адаптировать терапию и для неё? Исключить стероиды, оставить только иммуноглобулины? Он должен был поговорить об этом с Ирой. --- Ира снова стояла у бокса Сони, когда дверь изолятора открылась и вошёл Костя. Он встал рядом, молча глядя на девочку. — Как она? — спросил он наконец. — Судороги участились, — ответила Ира, не отрывая взгляда от монитора. — Я добавила фенобарбитал в микродозах. Печень пока справляется, но... если токсин продолжит разрушать нейроны, мы можем потерять её не из-за органов, а из-за мозга. — Новый протокол работает у взрослых, — сказал Костя. — Может, попробовать иммуноглобулины? Без кортикостероидов, только Ig? В детской практике такое применяют при аутоиммунных энцефалитах. Это риск, но... — Но это единственный шанс, — закончила за него Ира. — Я знаю. Я думала об этом. Но нужно рассчитать дозировку. Ошибка в миллиграмм — и мы её убьём. — Значит, не ошибёмся, — твёрдо сказал Костя. В этот момент Соня издала тихий, жалобный звук — не плач, а скорее стон. Ира инстинктивно подалась вперёд, хотя стекло бокса не позволяло коснуться девочки. Костя положил руку ей на плечо. — Она чувствует, что ты здесь, — сказал он тихо. — Чувствует, что не одна. — Я не могу её потерять, — голос Иры дрогнул. — Не после всего. Не после того, как пообещала её матери. Я... я не справлюсь, если она умрёт. — Не потеряешь, — Костя развернул её к себе, заглянул в глаза. — Мы не потеряем. Слышишь? Вместе. Ты и я. Она смотрела на него, и в его глазах была не жалость, а вера. Настоящая, непоколебимая вера в неё. И от этого внутри что-то дрогнуло — та самая стена, которую она строила годами. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что ты здесь. — Я всегда буду здесь, — ответил он. — Пока ты меня не прогонишь. Она не прогнала. --- Илья стоял у стеклянной двери изолятора и смотрел на Соню. Костя привёл его сюда после обеда, предварительно заручившись разрешением Иры. Мальчик прижимался носом к стеклу и молчал. — Она такая маленькая, — прошептал он наконец. — Как котёнок. Пап, а она выживет? Костя положил руку ему на плечо. — Мы делаем всё, что можем. — А Ирина Алексеевна? Она же её спасёт? Она же самая лучшая? — Самая лучшая, — подтвердил Костя. Илья помолчал, потом повернулся к отцу. — Пап, а можно я буду к ней приходить? Ну, к Соне. Каждый день. Чтобы она знала, что не одна. Я буду ей рассказывать сказки. Через стекло. Она же услышит? Костя сглотнул ком. — Услышит, Илюш. Обязательно услышит. --- Вечером они снова сидели в буфете. Ира ковыряла вилкой гречку с котлетой, Костя пил чай и смотрел на неё. — Если Соня выживет, — начал он осторожно, — что с ней будет? У неё никого нет. Денис и его жена... они сироты. Родственников, насколько я знаю, нет. Ира отложила вилку. — Я думала об этом. Есть вариант — детский дом. Но... я не хочу этого. Я пообещала её матери позаботиться о ней. — Ты хочешь удочерить её? Она вздохнула. — Я не знаю. У меня муж, который меня не любит. Сын, с которым я не общаюсь. Карьера, которая съедает всё время. Какая из меня мать? — Хорошая, — сказал Костя. — Я вижу, как ты с Ильёй. Как с Соней. Ты — хорошая мать, Ира. Просто тебе не давали ею быть. Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы. — Ты правда так думаешь? — Правда. Она хотела что-то сказать, но не успела. В буфет влетел Куликов. — Ирина Алексеевна! Константин Германович! Соня! У неё сатурация падает! Срочно! Они бежали по коридору, не чуя под собой ног. В изоляторе монитор выдавал тревожный писк. Сатурация упала до семидесяти, сердечный ритм стал нерегулярным, судороги сотрясали крошечное тельце. Девочка синела на глазах. — В бокс! — скомандовала Ира, натягивая защитный костюм. — ИВЛ мешком Амбу! Адреналин развести один к десяти тысячам! Быстро! Они работали в четыре руки. Ира проводила непрямой массаж сердца — двумя пальцами, осторожно, боясь сломать хрупкие рёбрышки. Костя вентилировал лёгкие мешком Амбу, следя за экскурсией грудной клетки. Куликов готовил препараты. — Адреналин готов! — Вводи! — Ира не отрывала взгляда от монитора. — Ещё раз массаж! Давай! Прошла минута. Другая. Третья. Сердечный ритм не восстанавливался, сатурация продолжала падать. Ира чувствовала, как внутри всё холодеет. «Нет. Только не она. Только не сейчас». — Разряд! — скомандовала она. — Дефибриллятор! Детские электроды! Куликов подал электроды. Ира приложила их к крошечной грудной клетке. — Разряд! Тело девочки дёрнулось. Монитор запищал — сначала хаотично, потом... ритм. Слабый, нерегулярный, но ритм. — Есть! — выдохнул Костя. — Сатурация растёт! Семьдесят пять, восемьдесят, восемьдесят пять! Ира опустила руки. Её трясло. Она смотрела на монитор, на розовеющее личико Сони, на её слабо шевелящиеся пальчики, и не могла поверить. — Она жива, — прошептала она. — Жива. Костя стянул маску, подошёл к ней, обнял за плечи. — Ты её спасла. Слышишь? Ты. Ира уткнулась лицом в его плечо и заплакала — беззвучно, горько, выплакивая всё напряжение этих бесконечных дней. Они стояли так долго, не двигаясь. Куликов тихо вышел из бокса, оставив их вдвоём. В изоляторе было тихо, только монитор мерно пищал, отсчитывая удары крошечного сердца. Соня жила. И это было главное. --- Поздним вечером, когда Ира вернулась в кабинет, чтобы хоть немного поспать, её телефон завибрировал снова. На этот раз номер был незнакомым. Она ответила. — Ирина Алексеевна? — мужской голос звучал напряжённо. — Это Константин Лазарев. Простите, что беспокою. Мне только что звонил ваш муж. Геннадий Ильич. Он... он спрашивал, чем вы заняты. Говорил, что вы не отвечаете на его звонки, что он волнуется. И... он просил меня повлиять на вас. Сказал, что я ваш заместитель и должен понимать, что семья важнее работы. Ира закрыла глаза. Гена. Добрался до Кости. Этого следовало ожидать. — И что вы ему ответили? — спросила она глухо. — Я сказал, что вы спасаете жизни, — голос Кости стал твёрдым. — Что вы нужны здесь. Что я не собираюсь влиять на ваши решения. И... что если он хочет поговорить с вами, пусть наберёт вас сам, а не использует посредников. — Спасибо, — прошептала Ира. — Ира, — он сделал паузу. — Вы в порядке? — Да. Я в порядке. Спокойной ночи, Костя. — Спокойной ночи, Ира. Она положила трубку и долго сидела в темноте, глядя на погасший экран. Гена перешёл черту. Он втянул в их войну Костю. И это значило, что скоро всё станет ещё сложнее. Но сейчас, после всего, что случилось за этот день, у неё не было сил думать об этом. Соня жила. И это было единственное, что имело значение.