Картина карантина от Квентина Тарантино

Телефон зазвонил в половине седьмого утра, вырвав Иру из тяжёлого, липкого сна без сновидений. Она села на диване, нашарила трубку, даже не глядя на экран — она уже знала, что хороших новостей в такое время не бывает. — Павлова слушает. — Ирина Алексеевна, это Вера Андреевна, — голос токсиколога звучал напряжённо, но собранно. — Простите, что так рано. У меня срочные новости. Вчера вечером пришли сводки из Минздрава. Случаи отравления зафиксированы уже в двадцати четырёх больницах Москвы и области. Эпидемия вышла за пределы первичного очага. Мэр подписал указ о введении режима чрезвычайной ситуации и общегородского карантина. Ира закрыла глаза. В трубке продолжал звучать голос Веры Андреевны, перечисляющий детали: закрыты школы, детские сады, торговые центры, вузы. Общественный транспорт работает в ограниченном режиме. Людям рекомендовано не покидать дома без крайней необходимости. Причина — обширная партия заражённых морепродуктов, попавшая в несколько крупных сетей общепита, супермаркетов и, по предварительным данным, в школьные столовые. — Городские стационары переполнены, — продолжала Вера Андреевна. — Пациентов перенаправляют к вам. Вы единственные, у кого есть работающий протокол. Первые машины прибудут в течение часа. И... Ирина Алексеевна, есть информация, что заражённые продукты попали в школы. Ждите поступления детей. Ира открыла глаза. Уставилась в стену, на диплом «Заслуженного врача», который ещё вчера казался просто бумажкой, а сегодня вдруг приобрёл вес — свинцовый, невыносимый. — Поняла, — сказала она. — Готовимся. Спасибо за информацию. Она положила трубку и несколько секунд сидела неподвижно. Потом встала, подошла к окну. За стеклом — серое ноябрьское утро, пустой двор, бетонные стены. Где-то там, за этими стенами, город закрывался, как раковина, захлопывая створки. Миллионы людей, которые даже не подозревали, что их жизнь только что разделилась на «до» и «после». «Город закрыт. Мы — его последняя надежда. Господи, дай нам сил». --- В ординаторской стояла звенящая тишина. Ира обвела взглядом собравшихся — врачей, медсестёр, санитаров. Лица были бледными, осунувшимися. Круги под глазами стали уже не исключением, а правилом. Запах кофе и антисептика смешивался с запахом страха. — Коллеги, — Ира заговорила негромко, но в тишине её голос прозвучал отчётливо, как удар колокола. — Ситуация вышла за пределы Склифа. Эпидемия распространилась по городу. Введён общегородской карантин. К нам будут поступать новые пациенты, в том числе дети. По комнате прокатился ропот. Кто-то ахнул, кто-то выругался сквозь зубы. Ира продолжала, чеканя слова: — Мы — единственная больница, у которой есть протокол лечения. От нас зависит, сколько людей выживет. Я понимаю, что мы все на пределе. Но я прошу вас собраться. Ради тех, кто ждёт помощи. Ради наших семей. И тут Дубровская сломалась. — Ирина Алексеевна, я не могу! — её голос сорвался на крик, слёзы хлынули по щекам. — У меня Паша и Варя дома! С Володей! Он даже кашу нормально сварить не может, а теперь этот карантин! Они там одни, понимаете?! Одни! Я должна быть с ними! Она закрыла лицо руками, плечи затряслись. Усова шагнула к ней, обняла за плечи, что-то зашептала. У самой Усовой глаза были на мокром месте. Куликов, стоявший рядом, прокашлялся. — Нин, держись, — голос его дрожал, но он пытался говорить бодро. — Мы все тут не на курорте. Моя Светка тоже там одна, с пузом. Семь месяцев уже. Я ей каждый час звоню, слушаю, как она дышит. В трубку. Представляешь? Дубровская не ответила, только всхлипнула громче. Брагин, сидевший в углу с каменным лицом, вдруг подал голос: — Если мы сейчас расклеимся, они все умрут. И наши семьи в том числе. Потому что лечить их будет некому. Резко, грубо, но честно. Ира встретилась с ним взглядом и коротко кивнула. — Олег Михалыч прав, — сказала она. — Мы — врачи. Сейчас от нас зависит, выживет ли этот город. Мы справимся. Как всегда справлялись. А теперь — за работу. У нас будут пациенты, в том числе дети. Мы должны быть готовы. Она обвела взглядом коллег. Дубровская всё ещё плакала, но уже тише, уткнувшись в плечо Усовой. Куликов сжимал и разжимал кулаки. Брагин хмурился. Остальные молчали, но в их глазах Ира видела не панику — решимость. Усталую, надломленную, но решимость. — Расходимся, — скомандовала она. — Готовим места. Детей — в конференц-зал. Там будем разворачивать дополнительное отделение. --- Приёмное отделение напоминало растревоженный улей. Первые три скорые прибыли одновременно, и из них начали выгружать пациентов — бледных, с характерной сыпью, стонущих, задыхающихся. Ира стояла в центре, распределяя потоки, отдавая короткие, рубленые команды. Костя работал рядом, на ходу оценивая тяжесть состояния, отправляя красных в реанимацию, жёлтых — в коридоры и конференц-зал, зелёных — под наблюдение в ординаторскую. — Этого в реанимацию! Сатурация семьдесят два, отёк лёгких нарастает! — крикнул Костя, указывая на мужчину лет пятидесяти. — Женщина, тридцать четыре, судороги, гипертермия! — вторил Куликов, катя каталку. — Куда её? — В конференц-зал! — скомандовала Ира. — Там мониторинг и противосудорожные. В реанимации мест нет! Мест не было нигде. Койки в коридорах стояли в два ряда, и все были заняты. Конференц-зал, ещё вчера пустовавший, теперь напоминал полевой госпиталь — раскладушки, каталки, переносные мониторы, капельницы на штативах. Медицинские сёстры сбивались с ног, развешивая инфузии. Санитары таскали баллоны с кислородом — централизованная система уже не справлялась. — Давление в кислородной магистрали падает! — крикнула Усова, вбегая в приёмное. — В реанимации аппараты сбоят! Ира и Костя переглянулись. — Я в подвал, — бросил Костя. — Брагин, Куликов, со мной. Ира, держи приёмное. Она кивнула. Он побежал. --- В подвале было темно, пыльно и пахло соляркой. Костя, Брагин и Куликов, вооружившись фонариками, пробирались к щитовой. Кислородный компрессор — старая, ещё советская установка — гудел на пределе, но давление в манометре неумолимо ползло вниз. — Перегрузка, — констатировал Брагин, осматривая панель управления. — Автоматика отключила, чтобы не сгорел. — Запускаем вручную, — Костя уже открывал боковую панель. — Куликов, свети сюда. Олег Михалыч, держи рубильник. Я перемыкаю контакты. Он нашёл нужные клеммы, замкнул отвёрткой. Компрессор чихнул, загудел, давление поползло вверх. — Есть! — выдохнул Куликов. — Работает! — Ну вот, теперь я ещё и электрик, — он вытер пот со лба. — Когда зарплату пересматривать будем, Ирина Алексеевна? — Заткнись, Куликов, — буркнул Брагин. — Молись, чтобы второй раз не вырубилось. Он как в воду глядел. Не успели они выйти из щитовой, как по всему зданию прокатился низкий, утробный гул — и свет погас. Полностью. Везде. Аварийное освещение не включилось — видимо, батареи тоже были не в лучшем состоянии. Костя замер в абсолютной темноте, сжимая фонарик. — Что за... — начал Куликов. — Авария на подстанции, — перебил Костя. — Городская. Склиф обесточен. Они побежали наверх. --- В реанимации творился ад. Аппараты ИВЛ встали. Мониторы погасли. Инфузоматы перестали качать лекарства. В наступившей темноте и тишине, нарушаемой только криками персонала, врачи и медсёстры бросились к пациентам. Мешки Амбу, ручная вентиляция, непрямой массаж сердца — всё вручную, на ощупь, в свете редких фонариков и телефонов. Ира вбежала в реанимацию, когда первые минуты паники уже прошли и персонал начал организованную борьбу. — Докладывайте! — крикнула она. — Трое на ИВЛ! — отозвалась молоденькая реаниматолог, не переставая качать мешок Амбу. — Пока добежали, пока начали вентилировать... двое вроде выходят, один — не отвечает! — Реанимацию! — Ира бросилась к койке, где лежал пожилой мужчина. — Адреналин! Массаж сердца! Она работала, не видя ничего вокруг. Руки двигались автоматически — компрессии, вдох мешком, снова компрессии. Рядом суетились медсёстры, кто-то светил фонариком, кто-то готовил препараты. Прошло десять минут. Пятнадцать. — Останавливаем, — произнесла Ира, выпрямляясь. — Время смерти — десять часов сорок три минуты. Она отошла от койки. Рядом с ней остановилась Усова. — Ещё двое, — тихо сказала она. — В другом конце. Тоже не успели. И двое в коме — гипоксия, мозг повреждён. Выживут, но... Ира кивнула. Трое. Трое умерли только потому, что где-то в городе вырубилась подстанция. Двое в коме — неизвестно, вернутся ли. Она сжала зубы и пошла к выходу. В коридоре её перехватил Костя. — Генератор, — выдохнул он. — Мы пытались. Он мёртвый. — Что значит мёртвый? — Не заводится. Вообще. Ира побежала в подвал. --- В подвале было душно, пахло соляркой и пылью. Старый дизельный генератор — массивный, ещё советских времён агрегат — стоял в углу, молчаливый и бесполезный. Костя, Брагин и Куликов уже снова были здесь, при свете фонариков изучая его внутренности. — Топливо есть? — спросила Ира. — Полный бак, — ответил Костя, не оборачиваясь. — Аккумулятор заряжен. Свечи накала мы проверили — целые. Топливный насос качает. А он не схватывает. Чихает и глохнет. — Дай я, — Ира подошла к панели управления. Она сама повернула ключ зажигания. Генератор заурчал, чихнул, сделал несколько оборотов — и заглох. Ира попробовала снова. Снова чихание, несколько оборотов, тишина. — Форсунки, — сказала она. — Забиты. Когда его последний раз обслуживали? — В позапрошлом году, — глухо ответил Костя. — Денег не выделили. — Чёртово корыто! — Брагин в ярости ударил кулаком по корпусу. — Мы тут сдохнем из-за того, что какой-то чиновник пожалел денег на техобслуживание?! Ира выпрямилась. Посмотрела на бесполезную машину. — У нас нет времени на ремонт, — сказала она. — Возвращаемся. Будем вентилировать вручную. Сколько сможем. Они поднялись в реанимацию. Там уже работали аварийные бригады города — подогнали передвижные генераторы, тянули кабели. Но на это ушли часы. Часы, в течение которых врачи вручную качали воздух в лёгкие пациентов. Часы, в течение которых ещё двое впали в кому, и их едва удалось стабилизировать. Когда свет наконец зажёгся и аппараты ожили, Ира стояла у окна и смотрела на серое небо. К ней подошёл Костя. — Трое, — сказала она, не оборачиваясь. — Трое умерли. Двое в коме. Из-за того, что мы не могли обеспечить элементарное. — Это не твоя вина, — сказал он. — Я знаю, — она повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Я знаю, что не моя. Но от этого не легче. --- В кабинет Ира вернулась, когда часы показывали начало четвёртого. Она опустилась в кресло, закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Она плакала — беззвучно, горько, как не плакала уже много лет. Всё, что копилось эти дни, недели, годы, — всё выплёскивалось сейчас в этих слезах. Дверь приоткрылась. Костя вошёл с кружкой чая, увидел её — и замер. Потом поставил кружку на стол, подошёл, сел рядом на диван. Молча обнял, прижал к себе. — Я не справляюсь, Костя, — прошептала она сквозь слёзы. — Я больше не могу. Трое умерли. Дети в коме. Город в карантине. Я не знаю, что делать. — Ты справляешься, — он гладил её по спине, говорил тихо, но твёрдо. — Ты держишь всё это. Одна. Но ты не одна. У тебя есть я. Есть все мы. Мы выстоим. Вместе. — Я устала. Так устала. — Знаю. Поплачь. А потом мы пойдём и снова будем бороться. Потому что ты — Ира Павлова. Железная Леди. Моя... Железная Леди. Она затихла. Дышала ровнее. Потом подняла голову, посмотрела на него. В его глазах было тепло. И решимость. И что-то ещё, чему она пока боялась дать имя. — Спасибо, — прошептала она. — Что ты здесь. — Я всегда буду здесь, — ответил он. — Пока ты сама не прогонишь. Она не прогнала. --- Вечером в ординаторской собрались почти все. Дубровская сидела в углу, красноглазая, но уже не плакала. Усова разливала чай. Куликов, пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, травил байки. — ...А вот был у нас случай, ещё до карантина, — он отхлебнул чай и обвёл всех взглядом. — Привозят мужика — говорит, проглотил зубную щётку. Мы его на рентген — а там действительно щётка! Только не зубная, а для обуви! Он, видите ли, поспорил с другом, что сможет проглотить. Мы его спрашиваем: «Зачем?!» А он: «На слабо!» Вот так и живём. По комнате прокатился слабый смех. Усова, подхватывая, добавила: — А я помню, привезли бабушку — говорит, сердце болит. Сделали ЭКГ — норма. А она: «Доктор, это у меня не сердце, это у меня душа болит! Внук женился на какой-то вертихвостке!» Мы ей валерьянки накапали, она через час уже анекдоты травила про тёщу и зятя. Смех стал громче. Даже Дубровская слабо улыбнулась. В углу, на стуле, сидел Иван Николаевич Хромов. Он появился в Склифе несколько часов назад — дозвонился до Иры, попросил разрешения войти. — Ирина Алексеевна, я понимаю, что это риск, — говорил он тогда по телефону. — Но я хирург. У вас каждый человек на счету. И... вся моя семья там. Жена, сын, внук. Я не могу сидеть дома. Ира помолчала. — Вы понимаете, что, войдя, вы не выйдете до конца карантина? — Понимаю. — И что риск заражения для вас — почти стопроцентный? — Понимаю. Я готов. Она вздохнула. — Хорошо. Приходите. Руки нам очень нужны. И вот теперь Хромов сидел в ординаторской, держа за руку Марию Валерьевну, которая уже почти полностью оправилась и активно помогала с документацией. Она наклонилась к Косте, сидевшему рядом с Ирой (не вплотную, но близко), и тихо сказала: — Костик, ты на Ирину посмотри. Она же на ладан дышит. А ты всё ходишь вокруг да около. Действуй уже. Она хорошая. И ты хороший. Хватит одному быть. Хромов, услышав, кивнул. — Мать права, Кость. Я тебе как врач и как отец говорю: не упускай. Жизнь короткая, сам видишь. Костя смутился, отвёл взгляд. — Я понял. Спасибо. --- Поздняя ночь. Ира сидела в кабинете, пытаясь разобрать бумаги, когда в дверь влетел санитар. — Ирина Алексеевна! Скорая! Ребёнка везут! Мальчик, семь лет. Симптомы те же. Говорят, фамилия... Дубровский. Паша Дубровский. Ира вскочила. В коридоре уже слышался крик Нины. В приёмном Пашу — бледного, вялого, с сыпью на шее — перекладывали на каталку. Дубровская рванулась к нему, но её удержали — карантинные меры. Она рыдала, выкрикивала что-то, пыталась вырваться. — Пустите! Это мой сын! Паша! Пашенька! Ира подошла, взяла её за плечи. — Нина. Нина, посмотри на меня. Мы его спасём. Слышишь? Мы спасём твоего сына. Я тебе обещаю. Дубровская замерла, глядя на неё безумными от горя глазами. Потом кивнула, всхлипнула, вытерла лицо. Она схватила телефон, набрала Володю. — Володя! Какого чёрта?! Чем ты накормил Пашу?! Я тебе говорила — никаких доставок, никаких полуфабрикатов! Ты что, совсем идиот?! В трубке послышался растерянный, полный вины голос: — Нин, прости... Я заказал суши. Думал, это безопасно, их же все едят. Я сам ел, и Варя ела, и мои дети ели — никому ничего. А Паша... я не знаю, как так вышло. Прости меня, пожалуйста. Я дурак. Я всё исправлю. Как он? — Плохо! — выкрикнула Нина. — Очень плохо! Я тебе этого никогда не прощу, если он... если... — Я приеду. Я буду стоять под окнами. Я всё сделаю. Только скажи, что ему нужно. Я люблю его, Нина. Как родного. Прости. Нина выронила телефон. Закрыла лицо руками. Ира подняла трубку. — Володя, это Павлова. С вашим сыном всё будет хорошо. Мы делаем всё возможное. Ждите. Она отдала телефон Нине и пошла к детской зоне, куда уже увезли Пашу. --- Ира вернулась в кабинет глубокой ночью. Села в кресло, откинулась на спинку. Телефон пискнул — уведомление с Госуслуг. Она машинально открыла. «Уведомление о подаче заявления о расторжении брака. Заявитель: Кривицкий Геннадий Ильич». Она смотрела на экран. Внутри было пусто. Не боль. Не облегчение. Просто... точка. «Вот так. Не позвонил. Не сказал. Просто подал. Через Госуслуги. Как на коммунальные услуги». Она выключила телефон. Посмотрела в тёмное окно. «Ну и пусть. Значит, так тому и быть. Когда карантин закончится, я приеду за вещами». Где-то в глубине души шевельнулось что-то похожее на освобождение. Но она не стала об этом думать. Сейчас было не время. Сейчас нужно было спасать Пашу. Соню. Всех остальных. А Гена... Гена подождёт. Как всегда ждал, когда ему было нужно. Только теперь — наоборот.