Картина карантина от Квентина Тарантино

Ира проснулась первой. Это было непривычно — обычно Костя опережал её, и она открывала глаза, уже чувствуя на себе его тёплый, немного сонный взгляд. Но сегодня что-то внутри щёлкнуло раньше, выдернув её из глубокого, спокойного сна. Она лежала на боку, уткнувшись носом в его плечо, и сквозь ткань больничной пижамы чувствовала ровное, сильное биение его сердца. Она осторожно подняла голову. Костя спал, разметавшись на узкой кушетке, и лицо его было удивительно умиротворённым. Ни привычной складки между бровей, ни напряжения в скулах — только спокойствие. Ира смотрела на него, и в груди разливалось тёплое, почти забытое чувство. Нежность. Счастье. Любовь. Ей захотелось сделать для него что-то особенное. Прямо сейчас. Она бесшумно выскользнула из-под одеяла, накинула халат и, стараясь не скрипеть половицами, вышла из-за шторки. В ординаторской было тихо — остальные ещё спали. Ира прошла в импровизированную кухню, где на старой электроплитке стояла турка, а в шкафчике Дубровская хранила остатки муки, сахара и варенья. Она заварила кофе — густой, ароматный, с тонкой пенкой, как любил Костя. Затем замесила тесто для блинчиков — жидкое, как кефир, с щепоткой соли и каплей ванилина, найденного в закромах Усовой. Сковородка зашкворчала, и через несколько минут на тарелке уже высилась горка тонких, кружевных, золотистых блинчиков. Ира поставила всё на поднос — тарелку, плошку с вареньем, дымящуюся кружку — и вернулась в их маленькое убежище. Костя всё ещё спал. Она села на край кушетки и наклонилась к нему. — Костя... — прошептала она, касаясь губами его виска. — Просыпайся. Он вздрогнул, открыл глаза. Несколько секунд смотрел на неё, не понимая, потом его взгляд упал на поднос, и лицо озарилось изумлённой, почти детской улыбкой. — Что это? — Завтрак. Для моего героя. Она поставила поднос на тумбочку и, прежде чем он успел что-то сказать, наклонилась и поцеловала его. По-настоящему. Её губы накрыли его губы — мягко, но уверенно, и она почувствовала, как он вздрогнул от неожиданности, а потом ответил, притягивая её к себе. Его руки обвили её талию, и на мгновение они забыли обо всём — о подносе, о блинчиках, о больнице. — Лучшее пробуждение в моей жизни, — прошептал он, когда они наконец отстранились. — Это только начало, — она улыбнулась и взяла с тарелки блинчик. — Открой рот. Он послушно открыл, и она положила ему в рот кусочек, щедро смазанный вареньем. Он зажмурился от удовольствия. — Божественно. Ты волшебница. — Я знаю, — она усмехнулась и откусила сама. Они сидели на кушетке, прижавшись друг к другу, кормили друг друга блинчиками, запивали кофе из одной кружки и смеялись. Это было так просто, так по-домашнему, так... правильно. Словно они были не в карантине, не в осаждённой больнице, а в своей собственной квартире, где нет ни эпидемии, ни Северского, ни Гены. Только они вдвоём. Когда последний блинчик был съеден, а кофе допит, Костя отставил поднос и посмотрел на Иру. В его глазах горел уже знакомый ей огонёк. — Знаешь, — сказал он, поглаживая её по щеке, — я бы сейчас многое отдал за нормальный душ. Горячий. С тобой. Ира почувствовала, как щёки заливает румянец. Она поняла, на что он намекает. И, к своему удивлению, поняла, что... готова. Больше чем готова. — В Склифе есть душевая для персонала, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — В конце коридора. Сейчас там никого. Он замер. — Ира... ты уверена? Вместо ответа она встала и протянула ему руку. — Идём. Я хочу этого. Хочу тебя. --- Душевая была маленькой, обшарпанной, с потрескавшимся кафелем и старой лейкой, из которой вода текла неравномерно — то горячая, то прохладная. Но им было всё равно. Они вошли внутрь, и Ира закрыла дверь на щеколду. В кабинке было тесно. Очень тесно. Их тела почти сразу соприкоснулись, и Ира почувствовала, как колотится его сердце — так же быстро, как её собственное. Она первой потянулась к пуговицам его больничной рубашки. Пальцы дрожали, но она справилась. Ткань упала на пол, открывая его грудь — широкую, с тёмными волосками, с несколькими старыми шрамами. Она провела по ним ладонью, и он вздрогнул. — Холодные руки, — прошептал он. — Сейчас согреются. Она включила воду. Тёплые струи ударили по кафелю, наполняя кабинку паром. Костя потянулся к её халату, развязал пояс, и ткань соскользнула с плеч, упав к ногам. Она осталась в одной тонкой сорочке, которая тут же намокла и прилипла к телу, обрисовывая каждый изгиб. Он замер, глядя на неё. Его взгляд скользил по её лицу, шее, груди, животу, бёдрам — медленно, жадно, словно он хотел запомнить каждую деталь. — Ты прекрасна, — выдохнул он. — Боже, как ты прекрасна. Она шагнула к нему, и их мокрые тела соприкоснулись. Его руки легли на её талию, притягивая ближе. Она почувствовала его возбуждение — твёрдое, горячее, упирающееся в её живот, — и по телу пробежала дрожь предвкушения. Он наклонился и поцеловал её. Медленно, глубоко, исследуя её рот с той же тщательностью, с какой делал всё в своей жизни. Его язык скользнул по её губам, и она ответила, приоткрываясь навстречу. Вода лилась сверху, стекала по их лицам, но они не замечали этого. Его руки заскользили по её телу — плечи, спина, ягодицы. Он сжал их, притягивая её ещё ближе, и она застонала ему в рот. Её собственные руки блуждали по его груди, животу, опускаясь ниже. Когда она коснулась его, он вздрогнул и прервал поцелуй. — Ира... — его голос был хриплым, прерывистым. — Ты уверена? — Да, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Он подхватил её под бёдра и приподнял, прижимая спиной к прохладному кафелю. Она обвила ногами его талию, чувствуя, как он входит в неё — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Она зажмурилась, вцепившись пальцами в его плечи. — Всё хорошо? — прошептал он, замирая. — Да... — выдохнула она. — Не останавливайся. Он начал двигаться. Сначала медленно, размеренно, потом быстрее, подстраиваясь под ритм её дыхания, под её стоны. Вода лилась на них, пар окутывал их тела, и весь мир сузился до этой тесной кабинки, до их сплетённых тел, до этого момента. Она чувствовала его в себе — глубоко, полно, совершенно. Каждое движение отзывалось волной удовольствия, растекающейся от низа живота по всему телу. Она цеплялась за него, царапала спину, шептала его имя, и он отвечал — поцелуями, ласками, хриплыми словами любви. Она кончила первой — внезапно, сильно, с криком, который он заглушил поцелуем. Её тело содрогалось в его руках, и он держал её, продолжая двигаться, пока не последовал за ней — с глухим стоном, уткнувшись лицом в её мокрые волосы. Они стояли так несколько минут, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Вода всё ещё лилась, но они не двигались. Её ноги дрожали, и он держал её, не давая упасть. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в волосы. — Я тоже тебя люблю, — ответила она впервые. --- Позже, когда они, обессиленные и счастливые, выбрались из душа и кое-как вытерлись старыми больничными полотенцами, Костя вдруг сказал: — У меня кое-что есть для тебя. Подожди здесь. Он вышел и вернулся через минуту с маленькой бархатной коробочкой в руках. Ира замерла. — Что это? — Открой. Она взяла коробочку дрожащими пальцами, подняла крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежали изящные золотые серьги с маленькими бриллиантами и тонкое, элегантное кольцо с таким же камнем. Комплект. Ира ахнула. — Костя... это же безумно дорого. Как ты...? — Заказал через маркетплейс, — он улыбнулся. — Дубровская помогла получить через шлюз. Это тебе. За то, что ты теперь моя женщина. За то, что ты сделала меня самым счастливым человеком на свете. Я хочу, чтобы у тебя было что-то красивое. На память об этом... странном времени. И о нас. Ира смотрела на украшения, и слёзы катились по её щекам. Она не могла говорить. Просто протянула ему коробочку обратно и повернулась, убирая волосы с шеи. — Надень мне. Он бережно застегнул серьги на её ушах, потом взял кольцо и надел ей на палец — на тот самый, где раньше было обручальное от Гены. Она посмотрела на свою руку. Старое кольцо она сняла и выбросила вскоре после того, как получила уведомление о разводе. А теперь на его месте сияло новое — подаренное не по обязанности, а по любви. Она повернулась к нему, привстала на цыпочки и поцеловала. — Спасибо. Это самый прекрасный подарок в моей жизни. После тебя. --- Они вернулись в лабораторию в старом морге, всё ещё немного смущённые, но светящиеся изнутри. Нужно было готовить образцы для поездки в Москву: упаковать пробирки с плазмой и В-лимфоцитами донора в переносной холодильник, продублировать записи. Ира открыла штатив с пробирками и замерла. — Костя. — Что? — Пробирки с образцами крови донора. Той самой, с уникальными антителами. Её нет. Он подошёл, всмотрелся. Действительно, одной пробирки не хватало. Той самой, которую они вчера вечером поставили в крайнюю ячейку. — Мы точно её сюда ставили? — Абсолютно точно. Я сама. Костя мрачнел. — Кто-то был здесь. Кто-то, кроме нас. Они переглянулись. Юрий Максимович. Северский. Или кто-то ещё, кому они неосмотрительно доверились. Тайна их лаборатории была под угрозой. — Нужно срочно менять место хранения, — сказала Ира. — И найти того, кто это сделал. --- Они нашли Брагина в коридоре и отвели в сторону. Изложили план: он должен внушить Северскому, что Павлова и Лазарев планируют тайно покинуть больницу для участия в «межбольничном консилиуме» по эпидемии. Цель — чтобы Северский, желая навредить, запретил ехать Лазареву и назначил вместо него «своего человека», то есть самого Брагина. Брагин выслушал и кивнул. — Сделаю. Но... Он посмотрел на Костю. — Значит, я поеду с ней. Один. Костя напрягся. Ревность, которую он старательно давил, снова подняла голову. Ира заметила это и взяла его за руку. — Так нужно. Олег Михалыч — единственный, кому Северский доверяет. И я доверяю ему. Ты же знаешь, он на нашей стороне. Костя смотрел на Брагина. Тот выдержал взгляд. — Я верну её в целости и сохранности, Лазарев. Слово офицера. Ну, или врача. Что там у нас. Костя выдохнул и кивнул. — Хорошо. Но если с ней что-то случится... — Не случится, — твёрдо сказал Брагин. — Я за неё жизнью отвечаю. --- Брагин вошёл в кабинет Северского с видом заговорщика. Тот сидел за столом, перебирая бумаги, и поднял глаза. — Что у тебя, Олег Михалыч? — Андрей Андреевич, — Брагин понизил голос, — Павлова и Лазарев что-то замышляют. Я слышал, они хотят завтра ночью тайно покинуть больницу. Якобы на консилиум с врачами из других больниц. Думаю, они хотят вывезти свои наработки по вакцине, чтобы передать на сторону. Северский загорелся. — Этого я и ждал. Отлично, Брагин. Лазарев останется здесь — я запрещу ему покидать больницу. А с Павловой поедешь ты. Проследи, чтобы она ничего не передала. И доложи мне всё, что увидишь. Каждую деталь. — Будет сделано, — Брагин кивнул и вышел, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. Игра становилась опасной. Но он был готов. --- Мария Валерьевна снова собрала всех на обед в своей палате, которая уже давно превратилась в нечто вроде семейной гостиной. Хромов раздобыл где-то свежий хлеб и масло, Усова принесла солёные огурцы из своих запасов, а Куликов — банку сгущёнки. Илья и Паша сидели рядом, болтали и смеялись. Ира и Костя сидели рядом, их плечи соприкасались. Илья, глядя на них, вдруг громко заявил: — Пап, а вы с Ириной Алексеевной теперь поженитесь, да? Я хочу, чтобы вы поженились. Она хорошая. И блинчики вкусные печёт. Костя поперхнулся чаем. Ира покраснела. Мария Валерьевна расхохоталась. — Илюша, не торопи события. Но я полностью «за». Илья подошёл к Ире и, к её удивлению, обнял. — Я рад, что вы будете моей... ну, типа мамой. Почти. Можно я буду вас иногда называть... тётя Ира? Ира, растроганная, обняла его в ответ, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Можно, Илюш. Я буду очень рада. Костя смотрел на них, и в его глазах стояли слёзы. Он поймал взгляд Хромова, и тот едва заметно кивнул — одобряюще, по-отечески. --- Поздняя ночь. Ира и Костя, уже собравшие всё необходимое для поездки, решили в последний раз проверить лабораторию. Они спустились в старый морг, и Костя первым заметил, что дверь приоткрыта. — Мы закрывали, — прошептал он. Они вошли внутрь. В лаборатории был беспорядок — пробирки сдвинуты, бумаги разбросаны. Журнал с записями по новому донору исчез. А в углу, у старого секционного стола, мелькнула знакомая тень. — Юрий Максимович! — крикнул Костя, бросаясь вперёд. Но секретарь Северского уже скрылся в вентиляционном ходе, который они сами использовали для тайных вылазок. Костя попытался протиснуться следом, но безуспешно — Юрий Максимович был тоньше и юрче. Он вернулся к Ире, тяжело дыша. — Ушёл. Но это он. И у него журнал. Ира стояла посреди разгромленной лаборатории, сжимая в руках пробирку, которую чудом не тронули. — Он знает всё, — сказала она тихо. — О лаборатории. О доноре. О наших планах. Северский будет действовать. Костя подошёл, обнял её. — Пусть. Мы тоже будем действовать. Завтра ты уезжаешь. А я остаюсь здесь и буду держать оборону. Мы справимся. Вместе. Она прижалась к нему, чувствуя, как страх отступает перед его уверенностью. Они прошли через столько всего. Пройдут и через это.