Слой за слоем без конца | 重重无尽

Вместо глухого звука соприкосновения металла с плотью Вэнь Линчжи услышал короткий, сдавленный вскрик и тяжёлое падение. Шэнь Юаньхэ осел на пол, хватаясь за простреленное плечо, скальпель упал с музыкальным звоном. Кровь растеклась по белому кафелю, забиваясь в щели на стыках между плитками. Ци Чанъи, рефлекторно закрывший голову руками и пригнувшийся от выстрела, резко выпрямился и обернулся, увидев, как Лу Син опускает пистолет дрожащими руками. Капелька пота скатилась по виску юноши, сорвавшись с линии челюсти и упав на пол. Следом за Лу Сином в операционную ворвался Хань Инцзе, на секунду застыв на пороге, оценивая обстановку. Его рука легла на плечо парня тяжёлым, успокаивающим жестом. — Я... — Лу Син вздрогнул, дёрнувшись. — Ты молодец. Всё правильно сделал. Не переживай, жить будет. Лу Син судорожно кивнул, не отрывая взгляда от скорчившегося на полу врача, по белому халату которого стремительно расползалось алое пятно, подобное распускающемуся цветку. Это был первый раз, когда молодой следователь выстрелил в живого человека. — Забирайте этого, вызовите ему врача, — заместитель кивнул на Шэнь Юаньхэ, жестом приказывая застывшим в дверях оперативникам входить. — И обыщите тут всё. Врача быстро подняли с пола, заковав в наручники с профессиональной эффективностью, рану зажали. Ци Чанъи уже не смотрел на них. Он наконец отстегнул последний ремень и, не спрашивая разрешения, подхватил Вэнь Линчжи под спину, приподнимая. Голова психолога беспомощно откинулась назад, руки повисли по бокам. — Вэнь Линчжи, — хрипло позвал капитан. — Ты меня слышишь? Моргни, если слышишь. Ресницы дрогнули. Опустились. Ци Чанъи еле слышно выдохнул и обернулся к Хань Инцзе. — Скорая уже едет? — На подходе.

***

Больница встретила слепящим белым светом, от которого после ночной тьмы промзоны резало глаза. Ци Чанъи почти бежал за носилками по коридору, пока медсестра не остановила его у дверей реанимации. — Дальше нельзя. — Я капитан полиции... — Дальше нельзя, — повторила она твёрдо, не повышая голоса, и Ци Чанъи остановился, чувствуя, как стена, на которую он опёрся спиной, холодна и тверда, как и чувство, засевшее в груди плотным комом. Хань Инцзе подошёл через несколько минут, когда капитан всё ещё стоял у дверей, глядя на белое полотно, за которым скрылся Вэнь Линчжи. — Ван Цзысюаня и Шэнь Юаньхэ доставили в участок. Второго сразу в медсанчасть, рана серьёзная, но не смертельная. Лу Сина я отправил домой, пусть приходит в себя. — Что с местом? — Полный разгром. Там не просто операционная, а целая лаборатория. Образцы тканей, законсервированные органы, документы, списки клиентов. Это не два человека, капитан. У нас снова целая сеть. Кто бы мог подумать, что наш учитель окажется замешан. Ци Чанъи с силой потёр переносицу и зажмурился до белых мушек. Хань Инцзе посмотрел на него с тревогой. — Ну, хватит уже стоять столбом. Садись давай, тебе самому по лицу заехали. Ци Чанъи его проигнорировал, и Хань Инцзе, за неимением других альтернатив, развернул его за плечо и подтолкнул к больничным сиденьям, усаживая силой. — Вот так лучше. Хань Инцзе задумчиво оглядел его, потом вдруг хлопнул себя по бедру, что-то осознав, и скрылся за поворотом коридора. Вернувшись минут через пять, он всучил капитану стаканчик с кофе в одну руку, предвещая бессонную ночь, а во вторую — лёд в пластиковом пакете, завёрнутый в тонкое полотенце. Тот принял их чисто машинально. — Приложи, — скомандовал он. — У тебя скула распухла. — Потом. Ещё немного покрутившись вокруг и убедившись, что капитан вроде бы сидит смирно, Хань Инцзе ушёл, получив срочный звонок. Ци Чанъи отставил нетронутый кофе и лёд на соседнее сиденье и сцепил пальцы в замок, упираясь локтями в колени. Пластик холодил через тонкую ткань форменных брюк, но он не чувствовал холода. Внутри головы, как заевшая пластинка, крутилась одна и та же картина: Вэнь Линчжи на операционном столе. Неподвижный. Стеклянный взгляд, устремлённый в потолок. Волосы разметались по металлической поверхности, влажные и спутанные. Он выглядел таким... мёртвым. Даже когда его грудь вздымалась. Как будто та часть, которая делала Вэнь Линчжи Вэнь Линчжи — его язвительность, его самоуверенность, его умение выводить из себя одним словом — уже покинула тело, оставив лишь оболочку. Ци Чанъи сжал колени сильнее, пока пальцы не заболели. Иногда капитану казалось, что Вэнь Линчжи просто не осознаёт собственной смертности. Не как теоретического понятия, а как факта, который касается его лично. Для психолога смерть была аналитической категорией, переменной в уравнении, которую можно вычислить, просчитать, обойти. Он видел её в профилях убийц, в остекленевших глазах жертв, в слезах родственников, опознающих близких, но никогда — в собственном отражении. За это Ци Чанъи ненавидел его больше всего. И всё же за два года Вэнь Линчжи врос ему под кожу, словно прижившаяся заноза, и теперь, когда её попытались вытащить, Ци Чанъи вдруг стало невыразимо больно. Капитан никогда не думал, что слово «паралич» может звучать так страшно. Оно не гремело, как выстрел, не рвало барабанные перепонки, как сирена. Оно было тихим, и от этого — невыносимым. Спустя некоторое время его шёпотом произнёс врач в больничном коридоре, боясь разбудить остальных пациентов, которые уже спали в такое позднее время. — Мы ввели антидот. Действие препарата начинает ослабевать. Через несколько часов он должен прийти в себя. Но полное восстановление двигательных функций может занять до суток. — А потом? — спросил Ци Чанъи, чувствуя, как пересохшие губы слипаются. — С ним всё будет в порядке? — Физически — да. Психологически — не знаю.

***

Уже тогда длинные и изящные пальцы скользили по белым клавишам, извлекая мелодичные звуки, складывающиеся в стройный, отрепетированный ряд. Прямая спина, идеальная осанка, выверенный наклон подбородка. Нота под его рукой сфальшивила, и он резко остановился, сжав губы и уставившись вниз. — Ничего страшного, — раздался со стороны приятный тихий голос, принадлежащий женщине. — Его тут нет. Играй для себя. Как я учила. Линчжи поднял голову и обернулся. Большой зал заливал дневной свет из широкого панорамного окна, переходящего в паркетный лакированный пол. Женщина сидела спиной в кресле-качалке, закутанная в шерстяной платок, хотя день был тёплый, а всю её фигуру ласкали солнечные лучи. Некогда густые, но теперь истончившиеся волосы лежали на плечах чернильным водопадом и касались кончиками книги, которую она держала в руках. — Я не хочу играть, — тогда его голос был выше в силу возраста, но уже в то время звучал с пугающе спокойной гладкостью. Послышался шорох — женщина перевернула страницу. — Тогда не играй. Никто не будет тебя заставлять. Он разжал пальцы, и крышка рояля закрылась, производя тихий стук. Женщина не обернулась. Линчжи поднялся со стула и мягко приблизился к ней, заглядывая через плечо. — Что ты читаешь? Женщина не ответила сразу. Только перевернула ещё одну страницу, и солнце, скользнув по её руке, высветило тонкую, почти прозрачную кожу, под которой проступали синие прожилки вен. — Последний роман Вирджинии Вулф. «Между актов»¹. Линчжи обогнул кресло, опускаясь на пол рядом с ней. — Последний? Почему? Она больше не захотела писать? — мальчик любопытно склонил голову вбок. Женщина опустила книгу на колени, и солнечный свет, падавший из окна, осветил её лицо. Черты её были настолько тонки и невыразительны, что меркли за фоне глаз — тёмных, глубоких, словно омуты, в которых давно замерло всё живое, притаившись на самом дне. — Она утопилась, — голос женщины был тих, как шелест листьев, словно сам процесс говорения давался ей с трудом и отнимал огромное количество сил. — Однажды она положила камни в карманы своего пальто и вошла в реку. Перед этим она написала мужу письмо о том, что больше не может бороться со своим разумом. Линчжи смотрел на неё снизу вверх. Взгляд его ещё не был столь остёр, а миндалины глаз не до конца сформировались, не обретя своего лукавого изгиба, но на детском лице уже угадывалась взрослая отстранённость, пока не поросшая показным цинизмом и высокомерием. Лишь спокойная, ровная гладь. Владелец этого лица ещё не понял, что пустота и отсутствие — тоже проблема, требующая сокрытия. — Она устала? — спросил он. Женщина перевела на него взгляд. Долгий, изучающий, как будто она видела сына впервые и пыталась понять, кто перед ней — незнакомец или её собственная кровь. — Да, — сказала она наконец. — Она устала. И решила, что это единственный способ отдохнуть. — А ты? Ты тоже устала? — спросил мальчик. Женщина улыбнулась. Улыбка была странной, будто трещина пошла по фарфору, и выглядела вовсе не той, которой улыбаются детям, когда хотят их успокоить. Она словно видела что-то чужое в знакомом лице. Говорила ласково, но взгляд её был отстранённым, как сквозь толщу воды. — Все иногда устают, Линчжи. Это нормально. Мальчик нахмурил тонкие брови, сосредоточенно поджав губы. — Но отец говорит, уныние — грех. — Отец много чего говорит, — женщина закрыла книгу, заложив страницу тонким пальцем, и положила её на подлокотник кресла. — Это не значит, что он всегда прав. Линчжи хотел спросить, что же тогда правильно, но не стал. Детское сознание неосознанно цеплялось за единственную истину, что ему внушили, не желая её разрушать. К тому же дети часто отличались особой восприимчивостью к окружающему, и подсознательно он чувствовал — мама не хочет ни смотреть на него, ни говорить с ним. — Но ты не уйдёшь в реку? — пальцы мальчика слегка шевельнулись, касаясь края её платка, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. — Нет. Не сейчас, — она протянула руку, коснулась его волос. — Я ещё не собрала камней.

***

Очнулся Вэнь Линчжи от того, что кто-то настойчиво тыкал ему в веко маленьким фонариком. — Реагирует, — сказал чей-то равнодушный голос. — Зрачки сужаются. Хороший знак. Вэнь Линчжи зажмурился от яркого света, потом снова открыл глаза, на этот раз осознанно. Белый потолок. Белые стены. Больница. Он лежал на спине, укрытый тонким одеялом, и чувствовал, как под кожу на тыльной стороне ладони входит катетер. Пальцы слушались — он пошевелил ими, проверяя. И ноги слушались. И язык во рту снова стал его собственностью, а не чужеродным предметом. Надо же, живой. — Господин Вэнь? — фонарик снова моргнул у лица. — Вы меня слышите? — Слышу, — голос прозвучал хрипло, словно он не пользовался им несколько дней, а не несколько часов. В горле пересохло, и каждое слово давалось с трудом. — И вижу. Уберите, пожалуйста, эту штуку. Врач удовлетворённо кивнул, пряча фонарик в карман халата. — Реакция хорошая. Ориентация в пространстве и времени не нарушена. Как вы себя чувствуете? — Приемлемо, — Вэнь Линчжи осторожно предпринял попытку приподняться на локтях, но голова закружилась, и он замер, пережидая приступ дурноты. — Но могло быть и лучше. Врач не нашёлся, что ответить на это заявление. Он поправил капельницу, проверил показатели на мониторе и, пообещав зайти через час, вышел из палаты, оставив дверь приоткрытой. Вэнь Линчжи выжидающе проследил за ним, пока тот не скрылся. Стоило ему это сделать, как юноша тут же выдернул только что поправленный катетер, пытаясь сесть, но вдруг замер, увидев фигуру у окна. Ци Чанъи тоже с нетерпением ждал, пока врач наконец уйдёт восвояси. Не глядя на Вэнь Линчжи, капитан с вороватым видом распахнул окно почти настежь, намереваясь восполнить жизненно важный недостаток никотина в организме, то и дело оглядываясь на коридор в дверной щели. Вэнь Линчжи наблюдал за этим святотатством, уперев локоть в подушку и подперев голову ладонью. Картина была почти сюрреалистической: капитан Ци, грозный и неподкупный, тайком крался к окну. — А вы времени не теряете, как я погляжу, — юноша попытался улыбнуться, но подсохшая кожа на губе неприятно растянулась, открывая ранку, и он лизнул её. Ци Чанъи подскочил от неожиданности, едва не выплюнув зажатую в зубах сигарету прямо в открытое окно. Он высунулся из-за больничного тюля, вздувшегося от ветра белыми парусами, и строго воззрился на психолога. — Очнулся, зараза. Вэнь Линчжи ждал продолжения в виде привычной вспышки. Обычно капитан взрывался — громко, ярко, с фейерверком непечатных выражений и обещаниями всех кар, какие только существуют в уголовно-процессуальном кодексе. Это было предсказуемо, а предсказуемость Вэнь Линчжи умел обращать в оружие. Но сейчас Ци Чанъи молчал. Это было непривычно. Неуютно. — Капитан? — осторожно позвал Вэнь Линчжи. Ци Чанъи снова отвернулся к окну, за которым уже занимался рассвет, наконец поджёг сигарету, щёлкнув зажигалкой и рискуя спалить развивающуюся занавеску, и выдохнул дым на улицу. — Вы меня слышите? — Вэнь Линчжи попытался придать голосу обычную язвительную нотку, но вышло как-то бледно, неубедительно. — Слышу, — Ци Чанъи стряхнул пепел наружу. — И не собираетесь меня ругать? — Вэнь Линчжи нащупал под одеялом свою руку, проверил, слушается ли. — Я думал, вы будете злиться. — О, я в ярости, — сухо усмехнулся Ци Чанъи. — Ты сел в машину к незнакомцу. В такси. Не глядя на водителя. После того, как тебе угрожал псих, жаждущий твоей смерти. — Я устал. И шёл дождь. Я не подумал. — В этом и проблема, — Ци Чанъи бросил на него короткий взгляд через плечо. — Ты думаешь о чём угодно, кроме себя. Повисла неловкая пауза. Вэнь Линчжи не нашёлся с ответом, наверное, впервые в жизни: почему-то это спокойное замечание ударило больнее любого крика. Почувствовав, что ступил на минное поле, он решил сменить тему: — Кто стрелял? Ци Чанъи выпустил струю дыма в рассветное небо за окном и не обернулся. — Лу Син. Попал в плечо. Вэнь Линчжи удивлённо вскинул брови. — Надо же, — задумчиво протянул он. Ветер с улицы колыхнул занавеску, и в палату ворвался запах мокрого асфальта и осенней свежести. Докурив, Ци Чанъи наконец смог выдохнуть с облегчением. Он прикрыл окно и повернулся, опираясь спиной о высокий подоконник. — Ты как? Вэнь Линчжи рухнул обратно на подушку со страдающим видом, изображая мученика. — Отвратительно. Но будет лучше, если вы дадите мне конфету. Ци Чанъи фыркнул: — Возьми сам. Юноша поднял на него взгляд, полный немой мольбы. — Вы всегда такой жестокий? Вы же видите, я не могу. Следовать за Вэнь Линчжи в больницу после бессонной ночи и всего пережитого было тем ещё испытанием, но Ци Чанъи давно привык, что жизнь с этим человеком — сплошной квест на выживание. Он скрестил руки на груди, не двигаясь с места. — Ты можешь. У тебя просто нет желания. Вэнь Линчжи прикрыл глаза, демонстрируя крайнюю степень слабости, и даже нахмурился для убедительности. Ци Чанъи смотрел на это театральное представление с каменным лицом, но его необъятных размеров сердце просто не могло не дрогнуть. Всё же за последние несколько часов Вэнь Линчжи действительно пережил ужас, который нельзя было пожелать ни одному человеку. — Ладно, — сдался капитан, подходя к тумбочке, где в беспорядке громоздились принесённые кем-то вещи Вэнь Линчжи. Он порылся в карманах плаща, извлёк оттуда несколько завёрнутых в прозрачную плёнку леденцов и бросил один на одеяло рядом с рукой психолога. — Вот. Вэнь Линчжи даже не пошевелился. — Я же сказал, не могу. Руки не слушаются. Весь альтруизм и благие побуждения Ци Чанъи в одно мгновение улетучились, словно прогнанные взмахом веера дядюшки-ветра Фэн Бо². Нет, определённо этот человек создан, чтобы испытывать его терпение на прочность. Он развернул леденец, протянул Вэнь Линчжи. Тот приоткрыл рот, давая понять, что сам взять он тоже не в состоянии, и посмотрел на капитана с ожиданием. Ци Чанъи опешил, глядя на это неприкрытое нахальство. Только что этот бесстыдник без каких-либо проблем выдернул из себя катетер, а теперь притворялся беспомощным в своих грязных целях! Профессор, а ведёт себя хуже малого ребёнка. Разве не должен он быть хоть сколько-нибудь напуган и подавлен после того, как его чуть не выпотрошили? — Ты издеваешься? Вэнь Линчжи лишь чуть приподнял бровь, придавая своему лишённому очков бледному лицу растерянное выражение. На фоне белых простыней, в просторной больничной одежде, из-за которой его фигура казалась ещё более тонкой и бесплотной, с разбитой губой и разметавшимися волосами он выглядел настолько нестерпимо-жалким и хрупким, что Ци Чанъи, чертыхнувшись про себя, поднёс леденец к его губам. Вэнь Линчжи с вызывающей томностью взял конфету в рот. Под пальцами Ци Чанъи ощутил мягкость чужих губ, тёплых и чуть влажных от того, что юноша постоянно трогал языком ранку, и поспешно отдёрнул руку, словно обжёгшись. — Спасибо, — промурлыкал психолог, с наслаждением прикрывая веки, но лукавая улыбка и хитрый изгиб уголков глаз выдали его с головой. Казалось, он прекрасно знал, какое воздействие оказывал, и наслаждался этим. — Вы очень добры, товарищ капитан. Исчерпав свой запас ехидных комментариев и перебрав маски, Вэнь Линчжи наконец позволил себе расслабиться. Леденец приятно таял, перекатываясь во рту и разгоняя отвратительный привкус. Теперь, когда психолог молчал и потерял к капитану всякий интерес, получив желаемое, Ци Чанъи опустился на стул неподалёку от кровати и невольно засмотрелся, зачарованный этой минутой безмолвия. Взгляд у Вэнь Линчжи был всё ещё мутноватым, следы препарата выходили из организма не так быстро, как хотелось бы, и мир вокруг то и дело норовил поплыть, размывая границы между реальностью и тем, что осталось где-то на границе сознания. Но он упрямо держался, цепляясь за каждую деталь, за каждый звук, за мятный холод леденца во рту — за всё, что доказывало его присутствие в мире и своём теле. Он не мог не признать, что общество Ци Чанъи почему-то лучше всего справлялось с этой задачей. Скривившись от этой мысли, Вэнь Линчжи отвернулся набок, повыше натягивая одеяло на манер защитного кокона, однако с досадой обнаружил, что от пронзительного взгляда Ци Чанъи могла спасти разве что Великая Китайская стена. И чего он так пялится, в самом деле? Ордер на обыск был получен в течение суток. Помимо лаборатории, для осмотра которой не требовалось соблюдение строгих правил, теперь они получили доступ к квартире Шэнь Юаньхэ. Та оказалась именно такой, какой они её себе и представляли: идеально чистая, почти стерильная, с минимумом мебели и максимумом порядка. Белые стены, светлый ламинат, ни пылинки на полках, ни соринки на полу. И ни одной фотографии или картины на мебели и стенах. Жил он, судя по всему, действительно один. Органы по месту жительства он, естественно, не хранил, но в ходе обыска были найдены пропавшие из общежития ноутбук и фотокамера Ши Мина. Вэнь Линчжи тоже дал показания: после ухода Ци Чанъи к нему в палату нагрянул сам Сун Чжицян, притащив с собой блокнот и диктофон и нацепив такой формальный вид, что Вэнь Линчжи почувствовал себя не благородным мучеником, а жалким избитым потерпевшим. Ему совсем не хотелось рассказывать этому консерватору о своей нелёгкой доле! В итоге юноша в подробностях изложил всё, что смог вытянуть из Шэнь Юаньхэ за их разговор, но ни словом не обмолвился о самом себе, ловко сославшись на потерю памяти из-за действия препарата, которая, впрочем, не помешала ему подробнейшим образом описать философские измышления доктора Шэня, его отношение к искусству и смерти, а также точное количество инструментов на стерильной салфетке. Сун Чжицяну казалось, что зачерпнуть воду решетом проще, чем получить от этого паршивца внятный рассказ о том, что происходило с ним самим. Следователь унёс с собой диктофон, блокнот и смутное ощущение, что его только что мастерски обвели вокруг пальца, но доказательств у него не было. Врачи хотели оставить Вэнь Линчжи ещё на несколько дней, для наблюдения, восстановления и «психологической реабилитации», которую сам пациент встретил с таким скептицизмом, что медсестра, озвучившая этот пункт, начала сомневаться в собственной состоятельности. — Вы серьёзно предлагаете мне, кандидату психологических наук, пройти психологическую реабилитацию? Медсестра не привыкла к тому, что пациенты спорят с предписаниями. Она открыла рот, чтобы возразить, но Вэнь Линчжи холодно её оборвал: — Я сам себе реабилитация. И вообще, кто лучше меня знает, что творится у меня в голове? Ци Чанъи, присутствовавший при этом разговоре в качестве «сопровождающего лица», закатил глаза к потолку, призывая в свидетели всех богов, каких только мог вспомнить. Поскольку пациент отказался от помощи, и никаких опасных для жизни физических повреждений у него не было, а паралитик почти полностью вывелся, оставив после себя лишь некоторую заторможенность, которая должна была в скором времени пройти, Вэнь Линчжи выписали вечером того же дня. Он покосился на свою одежду, аккуратно сложенную на спинке стула, и с выражением глубокого отвращения на лице отвернулся. — На неё даже дышать страшно, не то что надевать. — Это твоя одежда, — терпеливо напомнил Ци Чанъи. — В ней я был на операционном столе, — Вэнь Линчжи поморщился. — Я лучше в больничной пижаме пойду. Ци Чанъи подумал, что Вэнь Линчжи, наверное, сам не осознаёт, насколько на самом деле противоречив: — Ты пять минут назад доказывал медсестре, что ты в полном порядке и никакая реабилитация тебе не нужна, а теперь изображаешь признаки ПТСР? На улице осень. — Душевное здоровье и физическая выносливость — разные вещи, — наставительно произнёс Вэнь Линчжи. — Я в полном порядке ментально, но физически я немощен и слаб. Мне нужна забота и опека. Ци Чанъи с большим трудом подавил желание придушить его подушкой. Но такого склизкого типа как Вэнь Линчжи силой было не взять, и он решил попробовать хитрость: — Хорошо, — уверенно заявил капитан. — Тогда я отвезу тебя. Ему очень хотелось посмотреть, как психолог выкрутится из этой ситуации и сможет ли снова извернуться и выйти сухим из воды. Эти двое совсем не осознавали, что на самом деле похожи больше, чем думают, и напоминают две стороны одной монеты. За два года их общая ментальная плесень уже успела вырасти и распушиться, так что мозг их работал схожим образом. Вместо того, чтобы пытаться обойти заготовленный капкан, Вэнь Линчжи сунул лапу прямо внутрь: — Идёт. Он был уверен, что капитан блефует и на самом деле не намерен с ним возиться. Лёгкое согласие должно было выбить оппонента из колеи и заставить пойти на попятную. Но Ци Чанъи давно понял, что иметь дела с Вэнь Линчжи — всё равно что приручать дикую кошку. Отведёшь взгляд, и тебе тут же откусят голову. Не дрогнув, он потянулся к стулу и швырнул плащ психологу в руки. — Вот и договорились. Пошевеливайся и одевайся. Будучи двумя упрямцами, ни один из них не хотел уступать. Копая одну и ту же яму с разных сторон, они и не заметили, как вместе угодили туда. — Что, серьёзно? Вот так просто? — Вэнь Линчжи недоверчиво осмотрел плащ, держа его на вытянутой руке, словно это была дохлая крыса. — Я мог бы и на такси. Ци Чанъи слегка дёрнул бровью. Ввиду последних событий понятие такси в его личной системе координат не ассоциировалось ни с чем хорошим и автоматически приравнивалось к сюжету «Перевозчика душ». Не желая признавать в себе новую фобию, он злорадным тоном ответил: — В таком виде? Ты без очков слепой, как крот, у тебя с собой нет ни денег, ни даже телефона. Чем ты собрался платить? Леденцами? Вэнь Линчжи захлопнул рот, так и не найдя, что сказать на это заявление, и подумал, что капитан на самом деле ужасно двуличен и лицемерен. Притворяется правильным праведником, не стесняясь при этом пользоваться чужими слабостями. И это у него, Вэнь Линчжи, не было совести? Ци Чанъи, разумеется, не собирался становиться личным водителем психолога. У него было дело, которое всё ещё нужно довести до конца, а он и так просидел всю ночь в больнице, пренебрегая своими обязанностями, и теперь должен был обеспечивать Хань Инцзе трёхразовое рабочее питание ближайший год, за то что тот прикрыл его. Достаточно было отвезти Вэнь Линчжи домой, убедиться, что этот самоубийца доберётся до постели, а не свернёт по дороге в ближайшее кафе или, того хуже, в университет читать лекцию о посттравматическом стрессовом расстройстве на собственном примере. Но Вэнь Линчжи, как всегда, разрушал все планы одним своим существованием. Пальто он действительно натянул прямо поверх больничной одежды, и теперь выглядел как беглый пациент психдиспансера, случайно забредший в мир нормальных людей. Удивительным образом его облика это ничуть не испортило: внешность юноши позволяла поколотить его и обрядить в мешок из-под картошки, и даже так он оставался похож на актёра дорамы, играющего роль, где одежда естественным образом приравнивалась к антуражу. — Куда везти? — спросил Ци Чанъи, заводя машину. Вэнь Линчжи благоразумно пристегнулся и покопался в бардачке: — Сюйхуэй. Услышав это название, Ци Чанъи поперхнулся воздухом и чуть не закашлялся. Район старых французских концессий. Место, где платаны, посаженные ещё в прошлом веке, тянулись к небу раскидистыми кронами, переплетаясь ветвями над узкими улочками и создавая зелёный тоннель даже в октябрьскую промозглость, а тени домов сливались с кружевными тенями листвы. Архитектуру здесь составляли собняки в стиле ар-деко, чьи фасады помнили и шанхайскую богему тридцатых, и японские патрули, и победную поступь Красной армии. Район был не кричаще-богатым, как новые кварталы Пудуна с их зеркальными небоскрёбами, а дышал старой, аристократической роскошью. Квартиры там стоили таких денег, что у Ци Чанъи начинала кружиться голова и стучать в висках, если он слишком долго думал об этом. — Ты, профессор Вэнь, выиграл в лотерею, а я об этом не знаю? Вэнь Линчжи спрятал усмешку в воротнике плаща: — Удивлены? — он выудил из бардачка пачку влажных спиртовых салфеток уже привычным жестом. — Увы, но нет. Просто продал старый родительский дом и немного доплатил. Это вполне реально. Ци Чанъи бросил на него быстрый взгляд, будто слишком долгий зрительный контакт мог спугнуть это неожиданное проявление откровенности. Это было больше, чем Вэнь Линчжи рассказывал о себе за последние два года, и сейчас любое неосторожное слово могло захлопнуть дверь, только что приоткрывшуюся, с грохотом, разбудившим всех соседей. Ци Чанъи задумчиво постучал пальцем по рулю. Сам капитан, хоть и не жил бедно, никогда не располагал такими средствами, как лишний пустой дом, который можно продать. Чтобы вырваться из-под гнёта женщин, называемых его сестрой и матерью, он вынужден был сковать себя узами жилищной ипотеки, став рабом банка на ближайшие пару десятков лет. Он осторожно спросил: — Почему продал? Он постарался, чтобы вопрос прозвучал равнодушно и безучастно, как бы между делом, так как заметил, что юноша гораздо охотнее говорит о себе, когда не чувствует направленного интереса, а от слишком сильного нажима тут же уходит в глухую оборону, словно стыдливая мимоза. План, похоже, сработал, и Вэнь Линчжи без задней мысли ответил: — Слишком далеко. Тот дом находился в Цзиншане, мне было бы просто неудобно жить там. Ци Чанъи вполне удовлетворил этот ответ, звучал он довольно правдоподобно. Район, который назвал Вэнь Линчжи, располагался на побережье Восточно-Китайского моря, на юго-западе города. Ехать оттуда до Фуданького университета или управления в самом деле представлялось ужасно неудобным, требуя преодолеть больше половины Шанхая и потратить на дорогу кучу времени. На этой ноте разговор исчерпал себя. Вэнь Линчжи зашуршал пачкой, вынимая салфетку, и принялся методично сначала вытирать пальцы, затем вычистил панель перед собой, кнопку стеклоподъёмника, дверь с внутренней стороны, куда могла дотянуться ладонь, и с особенной тщательностью — ручку. Ци Чанъи ничего не сказал на это проявление гигиенической одержимости. Он видел это не первый раз, да и Вэнь Линчжи был существом двойственным, чтобы удивляться: он мог быть до омерзения небрежен в одном и при этом демонстрировать пугающую педантичность в другом. Спал где попало, от служебной машины до дивана управления, но одевался с иголочки и тщательно следил за собой, вытирая каждую поверхность, к которой прикасался. Ему была присуща патологическая небрежность к собственному здоровью и безопасности и почти маниакальная дотошность в вопросах гигиены. Он мог сутками не спать, питаться одним кофе и забывать о существовании холодильника, но при этом ни за что не сел бы в машину, не протерев предварительно ручку двери. Обладал желанием контролировать всё вокруг и полным безразличием к тому, как его воспринимают другие. Он боялся микробов, но не боялся смерти. Ненавидел прикосновения, но позволял себя касаться. Утверждал, что люди — всего лишь набор химических реакций и психологических паттернов, но при этом тратил столько времени и сил на то, чтобы их понять. Капитан давно перестал искать логику в поступках психолога — это занятие было таким же бесперспективным, как попытка высушить Хуанпу ложкой. У юноши была какая-то своя внутренняя система, понятная только ему одному. Оставив психолога заниматься своей странной вознёй, капитан потянулся к панели управления и включил музыку. Машина нырнула в туннель под Хуанпу, и на несколько секунд их поглотила искусственная темнота, освещённая лишь бледным светом фар и редких ламп. Из динамиков полилась негромкая мелодия, заполняя своим спокойным и размеренным ритмом тишину салона: — В глазах твоих — не то слеза, не то нет О чём молчишь — словами не передать Рядом с тобой вдыхаю дым колец Но губы молчат, им счастья не сказать Как поймать твою нежность? Ближе, ближе, но не коснусь...³ Мелодия плыла над ними, обволакивая тесное пространство машины, и Ци Чанъи невольно перевёл взгляд на пассажирское сиденье. Вэнь Линчжи закончил свою гигиеническую церемонию и теперь сидел, откинувшись на подголовник, с закрытыми глазами. Свет фар встречных машин то и дело пробегал по его лицу, высвечивая детали. Странно, но когда Вэнь Линчжи не язвил, не умничал и не смотрел на всех с выражением «вы все идиоты, а я один умный», то чудесным образом превращался в очень привлекательного молодого человека с изящной фигурой и утончёнными, почти аристократическими чертами лица, и его облик действительно приковывал к себе внимание. Песня продолжала своё течение, подходя к концу: — Всё брожу между сладостью и болью, твой взгляд туманен Любовь взаймы на ночь — всё равно вернётся, не жалей Между "рядом" и "далеко" дрожу, твой взгляд неясен Кажется глубоким, но так легковесен, рассвет близко — ночь ещё длится... В профиль лицо юноши казалось особенно острым — линия скулы, изгиб носа, плавный переход к подбородку, аккуратный контур губ, подсвеченный мягким тусклым светом. Без очков, этой стеклянной защиты, без бликов, за которыми Вэнь Линчжи привык прятаться, его лицо было красивым той болезненной, почти нечеловеческой красотой, которая заставляет отводить взгляд, потому что смотреть слишком долго — опасно. Ци Чанъи не отвёл. Что за чёрт? Может, сотрясение дало осложнение? Или он ударился головой сильнее, чем думал? Ци Чанъи никогда не считал себя ценителем мужской красоты, и уж точно не ожидал, что его внимание может привлечь кто-то вроде Вэнь Линчжи — язвительный, бесцеремонный, с вечно сонным видом и характером, который можно было охарактеризовать одним словом: «невыносимый». И всё же... — Ну и старьё. Вы в самом деле это слушаете? Стоило Вэнь Линчжи открыть рот, как иллюзия тут же рассеивалась. Подобно ядовитой орхидее, юноша манил своей красотой и дивным ароматом, но отравлял любого, кто имел смелость к нему прикоснуться. Эта привычная насмешка мгновенно разрушила странную атмосферу между ними, развеяв наваждение и вернув всё на круги своя. Ци Чанъи почувствовал невыразимое облегчение. Капитан фыркнул, чуть приглушив музыку: — Это не «старьё», а классика. Ты что, никогда не слышал о Фэй Вонг? Вэнь Линчжи приоткрыл один глаз, демонстрируя скептицизм даже этим неполноценным жестом. — Фэй Вонг? Та, что пела в «Чункинском экспрессе»? — он зевнул, прикрывая рот ладонью, и отвернулся к окну. — Слышал. Я думал, такое слушают только в караоке после изрядного количества рюмок байцзю. Ци Чанъи мысленно поставил галочку о том, что психолог, как выяснилось, был ещё и человеком без музыкального вкуса. В конце концов, Вэнь Линчжи был бы не Вэнь Линчжи, если бы ему нравилось то, что нравится нормальным людям. Иногда создавалось впечатление, что в силу своей профессорской деятельности он умеет только критиковать. — Ты даже не представляешь, как близок к истине, — усмехнулся Ци Чанъи. — У нас в академии был ритуал: после сдачи особо сложного экзамена мы шли в бар и пели её песни всем курсом. Пьяные в стельку, естественно. Вэнь Линчжи открыл оба глаза и с интересом уставился на капитана, словно увидел его впервые. — Вы? В караоке? Пьяный? — он приподнял бровь. — Это, должно быть, было эпическое зрелище. Расскажите подробности. Я хочу знать, как выглядит капитан Ци, который отбивает ритм пластиковым микрофоном и фальшивит на припеве. — Ничего я не фальшивил, — обиженно отозвался Ци Чанъи. — У меня очень даже приятный баритон. — Не сомневаюсь, — Вэнь Линчжи перебирал в руках использованную салфетку, то складывая её в маленький квадратик, то снова расправляя. Улыбка так и не сошла с его губ. — Вы вообще полны сюрпризов, товарищ капитан. То сестра, которая оказалась юристом, то любовь к поп-музыке девяностых. Чего ждать дальше? Выяснится, что по выходным вы играете в го со стариками в чайных? — Осторожнее, профессор, — Ци Чанъи растянул слова, — а то ведь я могу подумать, что ты проявляешь ко мне нездоровый интерес. Как бы психолог не старался строить из себя холодного и неприступного «профессора Вэня», чтобы превратить его в развязного мальчишку требовалась всего пара искр, как он тут же входил во вкус и уже не мог остановиться. С поразительной скоростью в его глазах зажглись знакомые бесовские огоньки, когда он посмотрел прямо на Ци Чанъи: — А разве это не очевидно? — Вэнь Линчжи повернул голову, устраиваясь на подголовнике так, чтобы видеть профиль капитана. — Я всегда проявлял к вам нездоровый интерес, товарищ капитан. Вы же знаете, моя профессия — копаться в головах, а ваша голова — исключительно интересный экземпляр. Ци Чанъи не так-то легко было смутить. Встретив чужой взгляд, он с широкой улыбкой сказал: — Смотри, а то договоришься до того, что я решу, будто у тебя посттравматическая привязанность. Приподнятые уголки губ Вэнь Линчжи слегка поджались, но он не подал виду, продолжая этот опасный танец: — О, капитан. Вы и подумать не можете, насколько я неравнодушен к людям, которые спасают мне жизнь. Это, знаете ли, сближает. Машина вынырнула из туннеля, огни города и свет луны снова заполнили салон. Ци Чанъи посмотрел на дорогу и задумчиво сказал: — Вот как? Тогда, может, перестанешь называть меня капитаном и перейдёшь на «ты»? Мы ведь не на работе. На мгновение вечно работающий и неустанно жужжащий как трансформаторная будка мозг психолога дал сбой и сломался, как старая техника, по которой стукнули, пытаясь починить. Почувствовав, что проигрывает игру в перетягивание каната, юноша решил отпустить верёвку и уложить противника на лопатки силой отдачи: — Разве я могу? Вы же старше, я должен проявлять уважение к старикам. Ци Чанъи не купился на эту провокацию. Он свернул на тихую улицу, где старые платаны роняли листья прямо на капот машины, и заглушил мотор. — Ты, Вэнь Линчжи, единственный человек, который умудряется оскорбить собеседника, делая ему комплимент. Мы приехали. За их словесной дуэлью юноша не сразу заметил, как оказался в собственном районе, поэтому ему потребовалась пара секунд, чтобы оглядеться. Дороги здесь были вымощены брусчаткой, кое-где просевшей и неровной, и стоило только въехать в этот район, как шумный, суетливый Шанхай оставался где-то далеко, за невидимой чертой, уступая место тишине, тени и запаху опавших листьев, смешанному с сыростью. Дом, номер которого назвал Вэн Линчжи, был старым, но ухоженным — фасад недавно обновили, кованые ограждения балконов блестели свежей краской, а массивная деревянная дверь с латунной ручкой выглядела так, будто её установили вчера, хотя на самом деле она, вероятно, помнила ещё времена, когда Шанхай называли «Парижем Востока». — Вижу, — сказал психолог. Он неторопливо выбрался из машины, подхватив сумку с небольшим запасом университетских вещей, кочующих вместе с ним со вчерашнего дня от такси до криминального логова и к больнице, и запахнул плащ. Напоследок он махнул рукой, обозначая прощание, и коротко поблагодарил, захлопывая дверцу. Движения его были всё ещё заторможены и давались с видимым трудом. Стоило ему сделать несколько шагов по направлению ко входу в дом, как сзади послышался негромкий хлопок, а затем звук чьей-то твёрдой поступи. Ци Чанъи догнал его раньше, чем тот успел оглянуться: — Я провожу, — судя по тону, возражений принимать он не собирался. — Препарат из организма не до конца вывелся. Не хочешь же ты упасть по дороге, а? Вэнь Линчжи посмотрел на него долгим взглядом, и капитан начал подозревать, не скажет ли он снова чего-нибудь колкого. Но в итоге психолог лишь неопределённо повёл плечом и поплёлся дальше, давая негласное согласие. Следом за Вэнь Линчжи он миновал тяжёлую дверь, и они оказались в небольшом, выложенном кафелем вестибюле. Здесь пахло старой мебелью, цветочным ароматизатором и чем-то отдалённо напоминавшим запах книжной пыли. Лестница была широкой, с резными перилами из тёмного дерева. Ци Чанъи подумал, что юноша очень даже вписывается в эту атмосферу. Он словно был создан, чтобы жить здесь, и ощущался на своём месте. Внутренне капитан ликовал: так просто и так естественно он добрался до того, что пытался выведать целую вечность. Всего несколько этажей, и он сможет выяснить, что же скрывал Вэнь Линчжи. Но внешне он сохранял полное спокойствие. Лифт в доме, судя по всему, отсутствовал — слишком старая постройка, чтобы быть оборудованной современными удобствами. Вэнь Линчжи, не оборачиваясь, начал подъём, держась за перила. Ци Чанъи поднимался следом, не обгоняя. Третий этаж. Четвёртый. На площадке пятого этажа Вэнь Линчжи остановился перед нужной дверью. Он покопался в кармане плаща, извлёк ключи и, чуть помедлив, вставил один из них в замочную скважину. Отперев замок, он не спешил распахивать дверь сразу, сначала лишь слегка приоткрыв её на небольшую щель и заглядывая внутрь. Ци Чанъи, стоявший за плечом психолога, невольно напрягся. Сначала он не понял смысла этого действия и почти пожалел о том, что пошёл сюда, но причина капитанского замешательства решила не дожидаться чужого разрешения и явила себя сама. Из образовавшегося между косяком и дверью пространства показалось что-то чёрное и невероятно юркое. Оно, видимо, намеревалось проскочить прямиком в подъезд, но было беспощадно остановлено ногой Вэнь Линчжи, словно шлагбаумом. — Куда собралась? Чёрная тень, прерванная в своём побеге, замерла на месте, а затем издала громкое, недовольное «мяу». Ци Чанъи уставился на пушистое создание, которое с явным негодованием смотрело на ногу, преграждавшую путь к свободе, и не мог вымолвить ни слова. Всё это время Вэнь Линчжи ждала дома... кошка?