Взывая к Хладной Гавани

      Ночной лес шуршит вокруг. Мужчина бредёт, едва понимая куда, не замечая, как порой влетает в кусты или колючие заросли чертополоха. Взгляд пуст, душа пуста, лишь на дне тлеют угли пылавших эмоций.       Ворота Солитьюда остаются позади, кровавая пелена спадает, разум ясен и осознаёт, что было сотворено. Мужчину охватывает неистовый ужас — как он мог осквернить храм и божественный алтарь, как он мог убить жрицу запросто так? Нет, нет, это не может быть он, это просто от голода почудилось, он не такой. Он не способен на такую беспринципную жестокость.       А кровь на руках смеётся и говорит: так всё, эти самые руки совершили кошмарное святотатство, не убежишь от правды.       Боги отвернулись навсегда, теперь уж точно. Но мужчина чувствует вновь жгучую обиду — они и не собирались поворачиваться. Он дал им то, что они заслуживают.       Нет, не он, это всё тварь! Она жестокое чудовище, не он!       Но тварь теперь это он. Его новая природа, новая суть. Она перестала быть чудовищем из тёмного закутка, как только клыки вонзились в живую шею. Кровь поставила жирную точку, стёрла границы, слила человека и монстра воедино.       Он вампир. Богов с ним нет. Он один и никто не поможет.       Он не знает, как быть, бредёт наугад и скрежещет зубами, заставляя себя шевелиться и решая, что сделает так, как сказал перед ликом богов. Он не сдохнет им назло.       Но что сверх того? Что дальше? Как быть, если все мечты и стремления пронзили вампирские клыки в морозной расселине? Они для человека, кровососущему монстру в них места нет.       Он не знает и просто бредёт. Всходит солнце — прячется в тенях, забивается в норы, зарывается в листву и ветви. Он смотрит туда, на яркую зелень северного леса, на солнечные лучи и нежный свет, а душа кричит от тоски. Он не помнит, когда в последний раз кожа чувствовала тепло солнца, ведь на снежных пустошах Белого Берега оно под стать краю: холодное и слепящее, такое не грело ни тело, ни душу.       Вампир тянет дрожащую руку вперёд, к полосе света, в душе тлеют угли наивной по-детски надежды ощутить нежное тепло хоть на мгновение, хоть чуть-чуть вспомнить, каково оно.       Но вместо тепла обжигающая боль пылающего костра, вонь палёной плоти и обиженный скулёж. Свет отверг его, как отвергли боги.       Теперь он навеки порождение ночи, таящаяся во мраке тень.       А его единственное тепло — чужая кровь.       Он поднимается на ноги и бредёт во тьме, не видя перед собой ничего, кроме пустоты и отчаяния выброшенного в бескрайнее море калеки.       Он не знает, сколько бредёт, не ведёт счета пряткам от обжигающего солнца. Кровь жрицы вскоре перестаёт греть, возвращается могильный холод в груди, пробуждается сосущая бездна.       Вампир больше не противится жажде, не видит смысла. Пытался, а за страдания не получил ничего. Он уже убил и человечья кровь поставила на нём крест. Он ловит зверьё, выпивает до капли, старается искать добычу покрупнее, чтобы тепла хватало дольше. Но ни один зверь, даже чудом поверженный медведь, не согревал так хорошо и долго, как та жрица, не унимал сосущую бездну хоть вполовину.       Вампир порой чует людей, слышит шаги охотников и разрывается в смятении. Он хочет верить, что не пал во тьму совсем, что где-то внутри ещё горит свет не солнечный или божественный, а его собственный — хорошего человека, которым старался быть всю жизнь.       Когда в его пещеру вваливается юркая босмерка с луком, у него не остаётся выбора. Даже если спрятать пылающий янтарь глаз он выглядит отвратительным бродягой, одичавшим бандитом. Вот и охотница думает также, натягивает тетиву и звонко требует сказать, кто таков. А едва видит светящиеся глаза ночной твари спускает стрелу и готовится биться насмерть.       Увернуться не выходит, стрела прошивает плечо насквозь, но вампир лишь шипит и скалит клыки.       Он выживет всем назло!       Когда клыки входят в эльфийскую шею, а сладостный нектар наполняет рот, вампир как наяву чувствует, треск бьющегося света внутри.       Он порождение ночи. Вампир. Вечно жаждущая крови тварь.       Человека больше нет.