Взывая к Хладной Гавани

      Звучный голос разносится по пещере. Это глава вещает с возвышения о своих амбициях: сильный клан и неоспоримая власть, желание свергнуть древних вампиров на северном острове и воцариться в Скайриме самому.       Мужчина не слушает, только делает вид и смотрит перед собой. Он прибился к клану спустя вечность в лесах, надеялся: покажут смысл в новой жизни, дадут подсказку. Впустую. Горит чем-то лишь глава, а прочие живут настоящим и поддерживают идеи лидера потому что делать нечего.       В их распоряжении вечность, но они живут инстинктами и сегодняшним днём. Лишь кто-то порой ходит днём к порогу пещеры, чтобы с бесконечной тоской смотреть на мир солнца, навеки их отвергший.       Жизнь прошлым и настоящим, но не будущим. Тени без стремлений и мечт.       Участь теней — раствориться бесследно в потоке времени.       Молодого вампира тошнит с мысли, что он ничем от них не отличается, точно также не понимает, что делать с будущим. Одно знает точно: плевать ему на Волкихар, которых глава лелеет свергнуть. Он болтается бумажным корабликом в луже, выживает по инерции, апатично пьёт живую кровь, осознавая, что из тьмы ему уже не выбраться. Он подолгу сидит, со скорбью размышляет о том, как быстро жизни людей и меров утратили в его глазах ценность, стали пищей и средством выживания. Он не наскребает в себе жалости к ним, и от того сильнее жалеет себя. Вампиризм взрастил в нём равнодушие и эгоизм? Или они всегда были ему присущи, просто тщательно прятались в темнейших уголках души, чтобы не мешать тогда ещё человеку играть роль хорошего парня?       Он пьёт кровь и скорбит по себе.       Пока однажды не становится всё равно.       Воля к жизни истаивает туманом по утру, а стремление выжить всем богам и смертным назло теряет смысл с каждым кровавым глотком.       К чему выживать безвольной тени на полотне времён? Без цели, без страсти, терзаемой одиночеством внутри и снаружи. При жизни вампир верил и чувствовал: с ним Стендарр. Бог рядом, наблюдал, подталкивал, потому его последователь никогда по-настоящему не бывал одинок.       Сейчас вампир понимает: то лишь иллюзия, самообман мечтательного глупца. Стендарру плевать на смертных, он не ответит и не посмотрит. Все остальные тоже. Боги всего лишь одна большая ложь для бесчисленных стад глупцов, они далёкий равнодушный свет, а не хранители и поводыри.       Но почему с осознанием не становится менее одиноко? Почему так страшно понимать, что над тобой нет высшей силы, что тебя поведёт по тропе жизни и наполнит её смыслом? Ты не нужен ей, но от чего так жаждешь?       Как будто кому-то из богов нужна кровососущая тварь.       Вампир горбится, но исподлобья смотрит на главу. Нельзя отвернуться и недодать тому внимания, глава не простит и накажет, он сильнее любого из своих вампиров. Молодому всё равно, его жизнь битое стекло, пусть делают с ней что хотят. Но знает ведь, что её не оборвут, только помучают и отпоят кровью, чтобы вернулся на ноги. Клан слишком мал, чтобы впустую разбрасываться вампирами.       Речь заканчивается, вампиры встают и разбредаются по своим делам, хоть их не так много. Каждый убивает скуку как может. Кто-то ложится в гроб, чтобы быстрей дождаться ночи и выбраться наружу. Кто-то бездумно шатается. Кто-то почитывает в десятый или сотый раз книги крохотной библиотеки, хоть название слишком громкое — всего лишь пара десятков книг, принесённых кем-то из членов или взятых с тел пищи. Кто-то тренируется сам или с другим, оттачивает навыки оружейные или магические. Глава таким одобрительно кивает и бормочет о том, что чем все они сильнее, тем ближе крах древних с севера.       Молодой вампир либо читает — потому что всегда любил то дело, — либо тренируется — потому что солдатская привычка. Вкуса к жизни нет, смысла тоже, он двигается, но чувствует, как внутри покрывается мхом, словно забытый всеми булыжник.       Так он тухнет, не ведя счёта дням и ночам, пока впервые не ступает в покои главы. Он выполняет простое поручение, несёт весть о группке смертного мяса, шастающей недалеко от пещеры, о том, как вампиры жаждут вырваться на охоту и напиться свежей крови. Глава голодно облизывается и кивает, новость ему по душе.       А взгляд молодого вампира прикипает к потёртому знамени над гробом главы. Красная ткань и чёрный череп, не обычный человечий, а рогатый и расколотый, из которого извивается длинный язык. Символ жуткий и зловещий, смотришь на него, а нутро скребут когти беспокойства.       Вампир не знает, почему так прикипел к знамени, но чувствует волнение, боится пошевелиться, чтобы не спугнуть зарождающееся чувство, отличное от болота нескончаемой апатии. Трепет беспокойства идёт кругами по воде, а вампир не смеет отвести глаз от знамени и спугнуть возрождающиеся эмоции.       — Впервые видишь этот символ, молодая кровь? — глава улыбается покровительственно, со снисхождением, напускает на себя важный вид. — Это Молаг Бал, наш повелитель. Глупое мясо запрещает веру в него, как и во всех Принцев Даэдра, но жалкие смертные нам не указ. Мы, вампиры, всегда будем его чтить.       — Потому что это он создал вампиров. Я читал когда-то, — бормочет молодой, а круги по воде вздымаются волнами.       Имперский культ кличет Принцев Даэдра злыми сущностями, которые не несут ничего, кроме боли и хаоса, что регулярно подтверждает история. Поклонение им запрещено, а раскрытых еретиков запирают в тюрьмах или казнят — в зависимости от свершённого. Мужчина не думал о них также, как не думал о вампирах до клыков в метели, но теперь с трепетом осознаёт: а зря.       Светлые боги Этериуса презирают ночных тварей и отрицают их, бросают в молчании и одиночестве. Но Принцы… Принцы тоже боги, просто иные. Они не отрицают тьму и тварей, ведь они их создают и ведут сонмом кошмара на живущих во свете.       Так, может, один их них даст шанс своему же порождению?       Может, он развеет удушливое одиночество, разгонит подавляющую пустоту?       Когда молодой вампир возвращается с охоты, то открывает «Опускулус Лами Бал», не чувствуя внутри замшелой апатии.       Его душа трепещет.       На горизонте прорисовывается Цель.